<<
>>

Постсовременная цивилизация

При демократии власть — это влияние...

Но в чистейшей форме такое влияние может заключаться просто в тихом совете...

Фредерик Форсайт

В наши дни дискуссия о постсовременной цивилизации или даже более общее и менее обязывающее обсуждение нового цивилизационного контекста могут оказаться как тривиальной данью духу перемен, так и чрезвычайно взрывчатой, революционной темой.

Весь смысл состоит, по-видимому, в том, что понимать под «постсовременной цивилизацией» (postmodern civilization). Если просто очередное обновление христианской, все еще (по своим культурным основам) христианской цивилизации, то подобные процессы уже не раз и не два происходили на протяжении последних двух тысячелетий. Если же в это словосочетание вкладывать буквальный смысл появления на Земле признаков какой-то иной цивилизации, то мы, конечно, присутствуем при революционном и вполне драматичном явлении.

Между тем наше понимание проблемы именно таково. Более того, речь, видимо, идет о зарождении новой цивилизации не только в том широком смысле, который был привнесен в данное понятие в конце XIX в., — как тема культурно-исторических типов обществ, что позволило, например, Арнольду Тойнби насчитать 22 цивилизации, но и в русле гораздо более узкого, хотя и универсального словоупотребления этого термина, идущего от Мирабо. Правда, здесь мы вплотную приближаемся к парадоксу, неизбежно трансцендируя и переосмысливая прежнее значение, безнадежно запертое в триаде «дикость—варварство—цивилизация», предполагая возможность некоего таинственного четвертого состояния общества.

С подобной точки зрения всю историю цивилизации в конечном счете можно свести к двум гигантским периодам. Один — возникновение и развитие -рафинированных культур Древнего мира, причем как восточных, так и античных, т.е. всего того разнообразия, которое можно объединить понятием традиционная цивилизация (традиционная культура).

И второй— это христианская цивилизация (культура Большого Модерна). Именно данная форма человеческого общежития пребывает сейчас в состоянии системного кризиса и трансмутации.

Христианская цивилизация развивалась, отвечая особому статусу человека, создавая для него соответствующую среду действия. Но при этом новое мироощущение, мятущийся дух, оплодотворяя и трансформируя прежнюю Ойкумену, не раз и не два срывался в долгий и затяжной кризис. В результате вектор развития ¦цивилизации — обретаемая человеком свобода — оборачивается мерой формального могущества и оказывается двусмысленным. Кризис куль

туры, несовпадение траектории внутреннего мира человека с техническими возможностями и границами общественного развития предопределили разрыв социальной ткани, одновременно усилив предчувствие исторической метаморфозы.

Анализ глобальной трансформации цивилизации составляет в настоящее время одно из основных направлений социогуманитарных наук, тем более что ее коррозия грозит превратить современный мир в хаотизированный калейдоскоп, мятущийся в поисках нового порядка. И дело не только в открывающихся горизонтах и столкновении социальных моделей. Надо ли особо отмечать, что с ростом мощи цивилизации повышается уровень и разнообразие сопутствующих ей рисков, а элементы высокоорганизованной системы особенно опасны именно в момент ее кризиса?

Многообразная, порой слишком многообразная и турбулентная, феноменология перемен вполне способна растворить в массе ярких, но второстепенных деталей свое типологическое своеобразие. А оно между тем несомненно. В начале третьего миллениума обнаруживается присутствие на планете двух сопоставимых по своим возможностям смыслообразующих клише, двух кодов управления, их конкуренция и симбиоз.

Одна система, привычная и явная, связана с публичной политикой и национально-государственным устройством. Ее можно было бы назвать политической, но лучше, наверное, определить как легитимную или административно-политическую власть, ибо любые системы управления глобального масштаба в конечном счете — политические.

И второй тип мирового управления — находящаяся в становлении, обезличенная транснациональная система разнообразных НПО и ТНК, которую по аналогии можно бы считать экономической, но тут нужен какой-то семантический сдвиг, и уместнее слова «эконо- мистичная» или «геоэкономическая», поскольку речь идет именно о системе управления и власти организаций, а не просто о хозяйственной деятельности. Иначе говоря, рассматривается нечто, что содержит властные функции, далеко выходящие за рамки самых сложных производственных и рыночных связей, и относится к политической стороне жизни общества. Есть еще и такое значительное и масштабное по своему смыслу определение — «денежный строй».

Это, однако же, весьма общая схема, внутри которой существуют специфические коллизии. К примеру, международные организации неоднородны: коррозия национально-государственной системы захватывает также интернациональные бюрократические структуры, особенно прежнего, послевоенного поколения, наподобие ООН и связанных с нею учреждений. Одновременно проявляется неоднородный характер экономической среды, ее «двухъярусность». Это уже более сложная и гораздо менее отрефлексированная коллизия. В XX в. отчетливо проявилась тенденция к слиянию политических проблем с экономическими, стремление установить перманентный контроль над экономической деятельностью, реализовать в этой

сфере тот или иной грандиозный управленческий проект. Методы хозяйствования при этом существенно разнились: от явных, грубых форм администрирования, свойственных социалистической и корпоративной моделям государственности, до гораздо более гибких форм косвенного управления, проклюнувшихся в системах финансового контроля или в некоторых тенденциях развития современного поколения ТНК. Так что наряду с «витринным» конфликтом XX в. между «социализмом» и «капитализмом» на протяжении всего столетия развивался гораздо менее очевидный, но, пожалуй, более универсальный процесс подавления экономического многоголосья, компрометации экономического либерализма, введения в эту сферу разнообразных форм контроля и управления3.

Выстраиваемый таким образом миропорядок обладает заметной ригидностью социальной конструкции, представляя (вполне в русле просвещенческой парадигмы) скорее механизм, чем организм. Между тем в окружающем нас мире — и в экономике, и в политике — все более заметную роль играет альтернативная генерация организационных схем и методов управления — то, что может быть определено как «сетевая культура» ( net culture). В новом, XXI в. ощутимо, подчас агрессивно, начинают проявляться разнообразные анонимные, но влиятельные центры силы и действия. При этом непубличная власть, хорошо владея сложными схемами полифункционального организационного и хозяйственного управления, постоянно наращивает изощренность и мощь привычных ей финансово-правовых кодов, проделав впечатляющую эволюцию от господства над материальными объектами к управлению социальными субъектами, сливаясь таким образом с более привычным контуром власти.

В настоящее время дихотомия, расщепленность пронизывает всю социальную феноменологию — политическую, экономическую, правовую, подчеркивая ее транзитный характер. Можно составить обширный реестр близких по своему предмету, но различных по содержанию диад, связанных с жизнью современного человека, указующих на соприсутствие в социальной ткани достаточно несхожих реальностей. Скажем, гражданское общество и общество массовое; демократия представительная и управляемая; либерализм, понимаемый как свобода и полнота прав личности, и неолиберализм как универсальность ценностей рынка, акцентирующая функциональный аспект индивида (фактический субъект неолиберализма — не личность, а предприятие); национальный суверенитет и складывающаяся на иных принципах транспарентная система международных связей и т.д. В экономике же в последние десятилетия проявился столь широкий спектр характерных новаций, объединяемых, например, понятием «новая экономика», что сложно даже пытаться их перечислить. Но к экономике мы еще вернемся.

Серьезные трансформационные процессы развиваются в сфере культуры, чьи глубинные источники, кажется, иссякают.

Ее плоды все чаще рассматриваются как особый интеллектуальный ресурс,

своеобразное сырье для информационных и коммерческих проектов. Основное внимание при этом уделяется не трансценденции бытия, а аранжированию разнородного материала, стратегическая же цель видится не в познании смысла жизни, а в ее системной организации. Соответственно и усилия индивида также направлены не на обретение полноты личности, а на расширение пространства собственной актуализации. В результате все культурное наследие человечества превращается в компоненты эклектичного трансформера a la Lego, текущие штудии — в бесконечную «игру в бисер» или массовую культуру, и, как следствие, в мире распространяется феномен фрагментарного, «клипового» сознания. Так что читать толстые романы теперь не то чтобы не модно, но порой становится почти «физически» затруднительно. Иначе говоря, происходит декомпозиция культуры с последующей экстенсивной эксплуатацией ее достижений (элементов), их произвольной реконструкцией и оптимизацией в соответствии с той или иной конкретной задачей, случается, противоположного свойства. К тому же создатель культурного объекта (или продюсер) нередко заранее учитывает маркетинговую стратегию, встраивая ее компоненты непосредственно в художественную ткань произведения. Последний, хотя, может быть, и не самый яркий пример тому — две версии фильма «Пёрл-Харбор»: для мировой аудитории и отдельно — для японской, исходя из интересов проката.

Подобные изменения в социальной и культурной жизни можно, конечно же, объяснять усиливающейся прагматизацией бытия современного человека. Действительно, нередко приходится сталкиваться со следующей точкой зрения: долгое время в мире доминировали ценности, а сейчас начинают превалировать интересы, т.е. происходит движение от сущности к видимости или в конечном счете простое уплощение современной цивилизации. На первый взгляд дела обстоят именно таким образом. Однако можно ли всю феноменологию перемен объять подобной рационализацией? Пожалуй, нет.

Это было бы поверхностным прочтением ситуации: помимо очевидного упрощения и даже примитивизации ряда сторон жизни мы имеем дело с интенсивным процессом социального творчества, со сменой социальных и культурных ожиданий, с многообразным проявлением некоего энергичного и специфического мироощущения, оригинальным переосмыслением системы взаимоотношений в рамках триады «человек—мир—Бог».

Попробуем еще раз перечислить реалии современного мироустройства: феномен массового общества, неолиберализм, управляемая демократия, поствестфальская система международных отношений, унификация и транспарентность национальных правовых систем, элементы глобального управления, сетевые организации, финансовая экономика, виртуальная реальность... Кроме того, ряд достаточно специфичных явлений, связанных с кодексом политкорректности: от феминизма, утверждения полноты прав сексуальных и любых других меньшинств, права распоряжаться собственным телом (абор

ты, фетальная терапия, новые репродуктивные технологии, смена пола, генетические манипуляции и в перспективе — клонирование) до начавшейся легализации эвтаназии, легких наркотиков и т.п. В этом пестром собрании просматривается комплекс понятий, ломающий ровный горизонт идеалов христианской секуляризации. Комплекс, который базируется не на плоских интересах, а скорее на разветвленной, глубокой системе каких-то других ценностей, пусть неотчетливой, укрытой инерцией жизни и эклектикой повседневности.

Что все это означает? Быть может, дело в том, что обретенная на пике христианской культуры универсальная свобода в конце концов предопределила наступление исторического момента легализации иных кодов бытия. И то, что наблюдается сегодня, есть не что иное, как неизбежное смещение времен, смешение цивилизации и одичания (но это уже не прежняя цивилизация, как и не прежняя дикость), плавильный тигель нового, синкретичного состояния обще- ства — альтернативной квазицивилизации, где человеку будет дано распорядиться своей свободой как никогда и одновременно испытать небывалое угнетение. Вообще складывается парадоксальная на первый взгляд ситуация, когда дальнейшие материальные успехи с точки зрения прежней логики истории постепенно лишаются смысла...

Вглядевшись в этот калейдоскоп еще пристальней, мы начинаем различать, как сквозь расплывающийся фон привычных реалий проступает облик некой неопознанной культуры, и нам остается лишь распознавать ее, в частности, за сухими политическими и экономическими феноменами.

Правда, при этом возникают проблемы: с некоторых пор большинство исследователей инстинктивно избегают делать широкие обобщения, а социальные явления предпочитают рассматривать в функциональном ключе, по возможности отдельно от общих тем мировоззрения и культуры. В свою очередь, короткий горизонт рефлексии, утрата вкуса к большим смыслам бытия (в немалой степени поддерживавшегося традицией богословия) приводит к тому, что действующие в недрах социума политические и экономические закономерности начинают восприниматься как самостоятельные универсалии, незыблемые в своих основах для всех культур и на все времена. А происходящие в обществе изменения — как их прямое следствие, чуть ли не механический результат этих процессов. Поэтому, чтобы увидеть и прочесть новый социальный текст, опознать его скрытую культурную традицию, приходится отступить на шаг, вспоминая некоторые распространенные мнения и положения той поры, когда в обществе еще царила тяга к широким теоретическим обобщениям.

Но тут веберовская шинель становится тесной. Макс Вебер, как хорошо известно, затрагивая данную тему, уверенно говорил о протестантских корнях капитализма. Если внимательно прочесть строки его работ, то можно сделать, пожалуй, лишь одно уточнение — речь идет не столько о протестантских корнях вообще, сколько о

корнях кальвинистских (да еще о влиянии американских пуританских сект). Разницы на первый взгляд почти никакой, но все же она фиксирует определенный вектор, который, если следовать ему и приложить определенные усилия, позволяет отыскать неопознанное «второе дно» современного мира. Ибо феноменология социального Постмодерна, по-видимому, и есть реальный пунктир нового контекста, претендующего на роль исторической альтернативы христианской цивилизации. Эта возводимая в недрах современного общества антропологическая и социальная конструкция имеет весьма глубокий, гораздо более древний, чем протестантизм, мировоззренческий фундамент, который, на наш взгляд, принадлежит гностицизму. И соответственно прорисовывающийся постхристианский универсум, чей контур с каждым годом становится все четче, может быть определен (с точки зрения его начал и постулатов) как гностический.

<< | >>
Источник: А.И.Неклесса. Глобальное сообщество : Картография постсовременного мира. 1999

Еще по теме Постсовременная цивилизация:

  1. 8.2.4. Уникальность культур и цивилизаций. Сравнительное изучение цивилизаций
  2. Человек в контексте культурологии постсовременности
  3. ГЛОБАЛЬНОЕ СООБЩЕСТВО: ПОСТСОВРЕМЕННАЯ ПРОГРАММА МИРОУСТРОЙСТВА
  4. А.И.Некдесса НЕОПОЗНАННАЯ КУЛЬТУРА. ГНОСТИЧЕСКИЕ КОРНИ ПОСТСОВРЕМЕННОСТИ
  5. Т.Е.Савицкая ПОСТСОВРЕМЕННЫЙ МИР: ИЗМЕНЕНИЕ КУЛЬТУРНОЙ ПАРАДИГМЫ
  6. Постсовременная культура как регулятор этнического самосознания
  7. Раздел 3. Типы цивилизаций в древности. Проблема взаимодействия человека и природной среды в древних обществах. Цивилизация древней Руси.
  8. А.И.Неклесса. Глобальное сообщество : Картография постсовременного мира, 1999
  9. В.М.Массон. ПЕРВЫЕ ЦИВИЛИЗАЦИИ, 1989
  10. Культура и цивилизация
  11. Опорные пункты цивилизации
  12. § 5. Цивилизация и вв структура