<<
>>

3. Зависимость и развитие

Прежде чем останавливаться на том, какие социальные силы и идеологические течения начинают проявляться в очередной фазе, необходимо прояснить историко-структурную обусловленность характерных черт новой «ситуации развития».
Ее основная черта коренится именно в том, что интеграция периферийных индустриальных экономик в мировой рынок приобретает иное значение по сравнению с интеграцией в мировой рынок агроэкспортных экономик. То же самое происходит, разумеется, и с политическим выражением этого процесса. В самом деле, первая требующая объяснения проблема - это антиномия, заложенная в понятии «периферийно-индустриальных экономию». Подключение периферийных экономик к мировому рынку происходит теперь при таком развитии капитализма, когда его центр воздействует на них уже не только, как прежде, посредством контроля над системой импорта и экспорта, но и посредством прямых промышленных инвестиций на новые национальные рынки. Это подтверждает анализ внешнего финансирования Латинской Америки, выявляющего тот факт, что прямые иностранные инвестиции всё больше направляются в сектор обрабатывающей промышленности и этот приток не просто представляет частные инвестиции (а среди них прямые абсолютно преобладают над «портфельными»), но и концентрируется в руках все менее многочисленной группы фирм41. Поэтому, если и верно, что латиноамериканскую индустриализацию нельзя объяснить как следствие индустриальной экспансии центра (поскольку, как мы видели, она началась в период кризиса мировой экономической системы и получила импульс для развития от внутренних социальных сил), то нельзя не отметить, что прямое участие иностранных фирм в индустриализации [191] латиноамериканской периферии придаёт свою специфику промышленному развитию региона. На протяжении национально-популистского периода представлялось, что оно было направлено на консолидацию национальных производственных групп и, главным образом на консолидацию государства как инструмента регулирования и формирования центров производства.
Но вследствие описанной ранее особой социально-политической ситуации получилось наоборот. Выбор, в конечном счете, был сделан в пользу модели развития, основанной на росте иностранных инвестиций в сферу промышленности. Когда появляется «ситуация развития» с такими характеристиками, снова возникает проблема соотношения внутреннего роста и внешнего подключения. Даже не вдаваясь в дальнейшие рассуждения о типе зависимости, навязываемой внешним финансированием (характеризующимся растущей задолженностью, главным образом, краткосрочной), можно указать на некоторые черты, отличающие эту ситуацию зависимости (при преобладании монополистического промышленного капитализма) от той, которая характеризовала прежние стадии «субразвития». В том, что касается степени дифференциации производственной системы, эта ситуация допускает высокие показатели развития. Однако как движение капиталов, так и контроль над экономическими решениями выходят за национальные рамки. Даже когда производство и сбыт продуктов осуществляются в рамках зависимой экономики, прибыли потенциально увеличивают массу капиталов, которой располагают экономики центров. Капиталовложения также отчасти зависят от иностранных решений и внешнего давления. Очевидно, существует тесная связь между массой получаемого и реализуемого на внутреннем рынке дохода и внешними условиями. Решения головных компаний, лишь отчасти принимающих во внимание ситуацию на внутреннем рынке, [192] оказывают значительное влияние на реинвестирование получаемых внутри страны прибылей. При некоторых обстоятельствах фирмы могут сделать выбор в пользу превращения своих прибылей в капитал, который может быть вложен в экономики центров или в иные зависимые экономики. При всем этом следует учитывать, что черты сходства, которые здесь можно усмотреть с ситуацией зависимости в экономиках, сформированных посредством анклавов, являются лишь поверхностными. На самом деле отношение между индустриализованными периферийными экономиками и мировым рынком совсем иное.
Среди предпосылок функционирования такого типа экономики можно назвать следующие: а) высокую степень дифференциации экономики; б) сравнительно ограниченный вывоз прибылей (чтобы гарантировать реинвестиции, особенно в секторе производства средств производства); в) наличие специализированной рабочей силы и развитого сектора услуг и вследствие этого сравнительно более равномерное распределение дохода в городском индустриальном секторе; г) и как следствие - наличие внутреннего рынка, способного поглотить произведенную продукцию. Можно было бы сказать, что здесь происходит обратное тому, что случается в анклавной экономике. Ведь решения об инвестициях хотя бы отчасти зависят от внутреннего рынка, потребление же является внутренним. В самых типичных случаях даже проявляется чётко выраженная тенденция к реинвестированию прибылей в данной стране, что в известном смысле заинтересовывает иностранных индустриальных инвесторов в расширении внутреннего рынка. Можно предположить, что в этой ситуации одновременно происходит развитие и сохраняется определенная автономия. Однако, [193] хотя и верно, что сохраняющаяся зависимость обретает новый характер, этот тип развития попрежнему предполагает несамостоятельность и деформированность. Поэтому и имеются законные основания говорить о периферийных и зависимых индустриализованных странах. В самом деле, узы, связывающие ситуацию субразвития с мировым рынком, уже не выступают здесь как прямые и откровенно политические (что происходит с анклавными экономиками) и не являются лишь внутренним отражением решений, принимаемых на мировом рынке (как происходит с первым из описанных здесь случаев экономики субразвития). Напротив, может показаться, что отношение между национальной экономикой и динамичными секторами экономик центров устанавливается на самом внутреннем рынке. Однако сохраняются две характерных черты несамостоятельности: развитие индустриального сектора продолжает зависеть от «потенциала импорта» средств производства и сырья, который становится необходимым при новом типе дифференциации производственной системы (что порождает тугие узы финансовой зависимости).
Кроме того, эта форма развития предполагает интернационализацию условий хозяйствования на внутреннем рынке. Что касается ограничений по «потенциалу импорта», есть основания полагать, что их значение сильно снижается после формирования внутри страны сектора производства средств производства. Это - скорее временное препятствие, решающее значение которого способно проявляться на первой фазе развития вширь передовой индустриальной экономики. В последующем может быть установлен иной тип связей с международным рынком - обычный для современных экономик, между которыми всегда имеется взаимозависимость. Другого рода связи возникают вследствие «интернационализации внутреннего рынка». Данный процесс происходит, когда [194] периферийных экономиках организуется промышленное производство в динамичных современных отраслях (в первую очередь химической, электронной и автомобильной), а старое промышленное производство реорганизуется на базе новой техники. Этот промышленный переворот нового типа несет с собой административную, технологическую и финансовую реорганизацию, которая в свою очередь обусловливает изменение форм социального и политического контроля. Разумеется, даже в этом случае не сама по себе новая технология и даже не вложение новых иностранных капиталов (как явление чисто экономическое) определяет курс развития, благоприятствуют ему или наполняют его реальным содержанием. Политические схемы, выражающие борьбу социальных сил, выступают в роли активного «посредника» между определенной стадией экономической, организационной и технологической эволюции страны и глобальной динамикой обществ. Верно, что начало современного процесса индустриализации в периферийных странах предполагает крупные вложения капитала, значительные технологические знания и передовую организацию предприятий, что в свою очередь подразумевает развитие науки, существование сложной и дифференцированной социальной структуры, осуществление накопления и предшествующих инвестиций. Поскольку центры располагают такими предпосылками, это приводит к укреплению уз зависимости.
Однако существуют примеры слаборазвитых стран, которые пытались, иной раз не без успеха, перестроить производственную систему и в то же время сохранить разумную степень автономии. Надо сказать прямо, что политические условия, при которых удавалось одновременно достичь развития и автономии, подразумевали - конечно, в различных формах - развитие, основанное главным образом на мобилизации социально-экономических ресурсов, экономического, организационного и [195] творческого потенциала внутри страны. Такой процесс предполагал, с одной стороны, период относительной экономической изоляции (как в СССР и Китае) с частичным закрытием рынка, препятствовавшим расширению потребительского спроса на товары и услуги, типичные для индустриальных массовых обществ, а также распространение государственного контроля на всю производственную систему и направление новых инвестиций в признанные стратегическими для национального развития отрасли, например, инфраструктурные, абсорбирующие передовые технологические знания, а также связанные с национальной обороной. Все это подразумевает соответствующую перестройку социальной системы, сравнительно авторитарную дисциплину (даже там, где, как в Японии, сохранился капиталистический строй) и революционный пересмотр национальных целей, в том числе не в последнюю очередь - приоритетов образования. Как мы видели выше, политическое и социальное развитие Латинской Америки пошло другим путем. Стремясь войти в эру сравнительно современного промышленного производства путем привлечения иностранных капиталов и вместе с ними современной техники и организации производства, некоторые страны региона сумели в различной степени добиться интенсификации процесса индустриализации, но с такими последствиями, которые очевидным образом ограничили автономию национальной экономической системы и принятие решений, касающихся политики развития. Навязанный «открытым рынком» тип экономической конкуренции, нормы качества и производительность труда в промышленности, размеры требуемых инвестиций (например, при создании нефтехимической промышленности), сложившиеся нормы потребления подталкивают к определенным формам организации и контроля над производством, последствия принятия [196] которых влияют на всю экономику.
В этом смысле посредством привносимых иностранным сектором капиталов, техники и организации создается новая ось упорядочения национальной экономики. Этот переворот, когда он осуществляется не под контролем национального общества, предполагает новый - и конечно, более сложный - тип зависимости. В описанных выше двух основных ситуациях субразвития национальное государство может в пределах своих границ применить ряд политических инструментов в ответ на давление внешнего рынка (например, монетарную политику или поддержание уровня занятости) и таким образом отчасти отстоять национальную автономию в принятии решений об инвестициях и потреблении. При новом типе развития механизмы контроля над национальной экономикой частично выходят из внутренней сферы постольку, поскольку некоторые универсальные нормы функционирования современной производственной системы, навязываемые всемирным рынком, не допускают альтернатив. Унификация производственных систем подчиняет рынки определенным правилам и наднациональному упорядочению. Следовательно, ситуация становится гораздо сложнее, чем в предыдущих случаях. С очевидностью проявляются общие условия социального функционирования зависимых экономик, так как параметры экономического поведения в обществах этого типа становятся резче выраженными и более противоречивыми. Так, в той мере, в которой цикл оборота капитала совершается в масштабах страны как функция крупного воспроизводственного процесса (производство, сбыт, потребление, финансирование, накопление, реинвестирование), экономическая система («законы рынка») стремится навязать обществу свои «естественные нормы», ограничивая вследствие этого пространство и эффективность автономных ответных действий местных групп. [197] С другой стороны, следует также напомнить, что складывание отмеченной выше модели не означает, что формирование в некоторых странах, например, Мексике и Бразилии, сильного государственного сектора экономики, способного осуществлять экономическое регулирование и активно участвовать в образовании новых капиталов, не способно расширить реальную степень автономии внутренних решений индустриализованных стран Латинской Америки. Это также не означает, что прежние формы организации производства и контроля над ним, в том числе и связанные с зависимостью, сходят со сцены. Все это ведет ко все большему усложнению политической жизни. Политическая схема поддержания этой новой формы развития - где соединяются государственный сектор экономики, международные монополистические фирмы и современный капиталистический сектор национальной экономики - требует формирования адекватной системы отношений между социальными группами, контролирующими эти сектора экономики. Система нуждается в политическом выражении, которое сделало бы возможным экономическую деятельность различных охватываемых ею групп. Действительно, при этой форме развития предполагается функционирование рынка, динамизм которого основывается главным образом на расширении отношений между производителями, превращающихся во все более значимых для экономического роста «потребителей». Вследствие этого для увеличения возможностей накопления этих «производителей-потребителей» приходится сдерживать социальные требования масс. Иными словами, политика перераспределения, которая могла бы повысить их уровень потребления, становится неэффективной и даже затрудняющей развитие. Нетрудно понять, что в этих условиях политическая нестабильность возрастает в той же мере, в какой консолидация государства [198] как выразителя власти зависит от электоральной игры. С другой стороны, возможность сохранять правила такой игры становится всё более сомнительной по мере того, как уменьшается приток иностранных инвестиций, который сокращается вследствие изменения международных потоков капитала. Нередко в том же направлении действует тенденция к ухудшению условий обмена. Фактом является то, что «современный сектор», сходный по своей динамике с производственными системами центров, ограничен действием почти автоматического механизма экспансии. Он негативно сказывается на возможностях государственного протекционизма. Вследствие этого из числа альтернативных решений исключаются поддержка старых отраслей национальной промышленности, возникших в период замещения импорта, выбор политики развития, основанной на экстенсивном использовании рабочей силы и т. д. Таким образом, с этого момента развитие усиливает социальную дискриминацию и уже не только масс, но и экономически значимых на предыдущем этапе социальных слоев, для которых основная альтернатива теперь состоит в том, удастся ли подключиться на вторых ролях к современному монополистическому сектору и устанавливающейся системе политического господства. Хотя, очевидно, есть возможность добиться модернизации и диверсификации промышленного сектора в рамках международной монополистической производственной системы, эти «острова современности» не существуют вне среды, в которой всегда представлены традиционная структура агроэкпортной страны (с ее двумя секторами: связанным с внешним миром агрокоммерческим и латифундистским), сложившиеся до эпохи преобладания монополий сектора промышленности, а также средние и народные сектора, подразделяющиеся на сельские и городские массы и [199] рабочий класс. Они присутствуют всегда и стремятся определить степень совпадения своих интересов с предложенным социально-экономическим порядком таким образом, чтобы получить возможность принять некоторое участие в развитии. Однако современный промышленный сектор и индустриализованный аграрный сектор в контексте свойственного остальным секторам экономики субразвития могут лишь сохраняться и сравнительно медленно расширяться. Их присутствие и развитие не придают должного динамизма процессу «модернизации» общества в целом. Напротив, сама их технологическая основа ограничивает возможности инкорпорации, а проблема рыночных отношений решается посредством ограниченного обмена между крупными сегментами производителей и покупателей. Причем государство остается главным покупателем и сохраняет важную роль как производитель. Возможность сохранить некоторое участие масс, главным образом экономическое, обеспечивает этой системе уровень развития, которого достигал в предшествующей фазе госсектор экономики, особенно когда ему удавалось сохранять некоторый контроль над современными монополистическим секторами. Однако немаловажно, что в этом случае даже те, кто контролирует государственный сектор экономики, действуют скорее как «государственные предприниматели», а не по канонам популистской политики, стимулирующей перераспределение дохода посредством постоянного повышения зарплаты. Иными словами, государство в этом аспекте перестает быть популистским и превращается в предпринимательское. Возникающая система политического контроля зависит от особых условий, в которых происходит этот процесс и, очевидно, обретает специфические черты в такой стране, как Мексика, где как народный, так и предпринимательский сектор уже имели тесные [200] связи с системой принятия политических решений «изнутри» самого государственного аппарата. Это делает возможными не только постепенную реорганизацию сообразно новой ситуации развития, но и почти формальное разграничение сфер влияния этих секторов и сектора, связанного с иностранными фирмами. С другой стороны, в таких странах, как Аргентина и Бразилия, переход более сложен, поскольку государство не подготовлено к тому, чтобы допустить корпоративный контроль над принятием экономических решений. Это делает необходимой реорганизацию функций государства в целях все более широкой регламентации экономической жизни. С другой стороны, господствующие группы ищут пути реорганизации самого политического режима, чтобы авторитарная централизация, облегчающая утверждение в зависимых экономиках капиталистического способа производства, могла укрепить свое господство. Противодействие этой реорганизации будет опираться на социальные сектора, оказавшиеся вне этой схемы. Потенциально - на маргинальные массы и сектора рабочих и других городских наемных работников, уровень жизни которых падает в результате нового этапа капиталистического накопления. Реально же - на те, что сохранились от политической организации популистско-десаррольистского периода: левые партии, прогрессивную интеллигенцию, националистические круги и т. д. Основой оппозиции будут также частные группы, не связанные с иностранным монополистическим сектором, которые в идеале могли бы попытаться восстановить союз с «низами», чтобы таким образом добиться лучших условий в политических переговорах с нынешними доминирующими группами. Теоретически в странах, где современный сектор производства сложился под эгидой новых условий развития и зависимости, реорганизация системы принятия политических решений и [201] переориентация экономики закрепляются как будто прочно, примером чего служит в Бразилии правление Кастело Бранко — Роберто Кампоса. Помимо благоприятных для такой политики внутренних условий, фоном указанных экономических и политических перемен стали динамика развития международных отношений и особенно идеология национальной безопасности, основывавшаяся на убеждении в неотвратимости третьей мировой войны, преобладающей роли западного союза и вытекающем отсюда подчинении на данном этапе национальных интересов возглавляемому США блоку, а также в том, что при военных конфликтах революционной войны «внешний враг» соседствует с «врагом внутренним». Тем не менее на практике проявляются не все последствия, которые предполагает эта тенденция развития. Преобразования наталкиваются на конкретные интересы и осуществляются по многим социальным каналам, сложность и относительную автономность которых нельзя преуменьшать. Прежде всего надо подчеркнуть, что новая форма развития неизбежно предполагает обновление социально-политической системы и формирование системы господства, которая уже не опирается или опирается лишь частично на сектора землевладельцев, экспортеров или связанные с промышленностью, производящей товары краткосрочного потребления. Новый сектор экономики, в котором преобладают международные монополистические фирмы, и финансовый сектор, формирующийся в связи с развитием внутреннего рынка, добиваются решающего влияния на общенациональные решения. Эта цель достигается не без противодействия, борьбы как между фракциями внутри самих этих группировок, так и между различными классами и т. д. Кроме того, в экономике каждой страны, пришедшей к рассматриваемой форме развития, значительную роль уже успел приобрести госсектор, [202] что дает государству немалые возможности для маневра при заключении новых союзов ради удержания власти. Последнее играет решающую роль. В самом деле, переход от режима представительной демократии (который в той или иной форме сохранялся в десаррольистском государстве и при популизме в начальный период промышленного развития) к авторитарно-корпоративному режиму, представляющему возможную альтернативу в нынешних политических и экономических условиях, совершается посредством переворотов, в которых действуют и реорганизуются такие крупные национальные институты, как армия и госаппарат, а также национальные или интернационализированные слои буржуазии. Разумеется, действиям этих групп придаёт смысл описанная выше структурная ситуация, а потому интернационализированные слои буржуазии остаются осью системы господства. Однако в латиноамериканской ситуации, начиная с так называемого переходного периода, выражение политических интересов городской промышленной буржуазии - в отличие от агроэкспортной буржуазии прошлого - было скорее связано непосредственно с государством через группы давления или занятие постов в госааппарате, нежели с существованием «классовых партий». Равным образом наемные работники были лучше организованы как члены опекаемых государством профсоюзов, чем как члены партий. Исключением из правила выступает Мексика. Однако даже в этом случае партия остается выразителем политических интересов самого государства, в лоне которого классы занимают позиции, разграниченные почти по корпоративному принципу. Таким образом, функции государства выходили за рамки функций юридического института или политического представителя организованных классов. Оно само выступало как форма политической организации классов. [203] Если верно, что кризис десаррольистского популизма как в Аргентине, так и в Бразилии привел к такой политической ситуации, когда буржуазия и промежуточные слои мобилизовались против «коммунистической опасности», внутренней подрывной деятельности и давления масс на государство (реального при правлении Гуларта и потенциального - в случае возможного возвращения к власти перонистов), то формой, которую приняло упразднение демократической власти, стал «военный переворот». Тем не менее значение этих военных переворотов и состав их участников отличались от того, что бывало в прошлом при захвате власти военными каудильо. Вооруженные силы, как технобюрократическая корпорация, овладевают государством, чтобы служить интересам, которые они считают интересами нации. Это - решающий шаг. Традиционные политические сектора, выражавшие в лоне государства классовое господство в популистско- десаррольистский период, устраняются, и предпринимаются усилия, чтобы превратить постоянное присутствие военных в необходимое условие развития и национальной безопасности при технократическом «третейском» арбитраже, осуществляемом путем вмешательства военных в экономическую, политическую и социальную жизнь. Так достигается частичное слияние двух крупных организаций, достигающих политического влияния и постоянного эффективного контроля в масштабе страны, - вооруженных сил и государства. Форма, принимаемая этой осью господства, обретает необходимые в условиях Латинской Америки политические преимущества: наличие организованных групп важно при относительных структурных слабостях обществ субразвития. Однако это влечет за собой ряд проблем и противоречий, затрудняющих восприятие формируемого авторитарно-корпоративного режима гражданским обществом. [204] Действительно, по мере формирования в зависимых странах такой разновидности технобюрократии (основанной на потенциале принятия решений и организации современных слоев военной и гражданской бюрократии) она испытывает давление двух видов: одно - со стороны крупных, по общему правилу интернационализированных, промышленно-финансовых корпораций в пользу рационального и современного развития, другое - когда упор делается на все более дискриминационный (относительно) характер капиталистического развития в зависимых странах при национальном характере целей, которые должны быть достигнуты в ходе развития, и проблем, которые надо при этом решить. Последний подход получает даже поддержку некоторых фракций вооруженных сил и государственной технократии. Вследствие этого, некоторые сегменты военно-бюрократической власти нередко ставят проблемы и предлагают решения, в которых недооценивается значение зависимо-капиталистической структуры местной экономики, и поднимают вновь такие вопросы, как необходимость аграрной реформы, перераспределения доходов, гармоничного развития регионов страны и т. д. Все это, как может показаться, скорее относится к предыдущему периоду развития. Так называемые «идеологии среднего класса», упорно полагающие, что экономическая политика должна благоприятствовать равномерному росту экономики и доходов, и воспринимающие государство как форум, на котором осуществляется сравнительно беспристрастное посредничество между интересами классов и групп, снова находят защитников (и нередко влиятельных) в рядах гражданской или военной технобюрократии. Следовательно, борьба классов и групп далеко не завершена даже среди самих господствующих классов. Маловероятно, чтобы упомянутые национал-реформистские тенденции могли иметь более чем сиюминутный успех. Однако, поскольку буржуазия не [205] располагает политическими организациями в собственном смысле слова и её контроль над государством в настоящее время оказывается преимущественно «структурным», предпринимательские группы ищут средства и способы исправления «националистических отклонений» лишь в тех случаях, когда навязываемая милитаризованной технобюрократией политика приходит в столкновение с механизмами капиталистического накопления и роста. В то же время круги, отстаивающие надклассовые реформы от имени нации, находят оправдание в убежденности, что им удастся сделать свою идеологию истиной для всех. Несмотря на колебания такого рода, основная тенденция политики экономических преобразований при новой структуре власти остается, как мы уже указывали, десаррольистской по отношению к национальному или иностранному контролю над экономикой. Другой полюс противодействия формирующейся системе власти является внешним по отношению к оси доминирования. Он представляет оппозицию рабочего класса, других слоев наемных работников и «маргинальных слоев», численно растущих при той форме, которую капиталистическое развитие принимает на периферии. В самом деле, функционирование современной промышленной системы предполагает усиление (по крайней мере, в абсолютных показателях) процесса маргинализации в самом широком смысле данного термина. По этой причине становится труднее регулировать народное давление посредством прежних организационных структур (профсоюзов, партий, секторов госаппарата и т. д.). Таким образом, образуется незанятая масса, новые формы мобилизации и организации которой всё ещё неизвестны. Существование такой неизвестности допускает широкую гамму альтернативных возможностей политического действия - от создания «повстанческих очагов» до возрождения «движения масс». [206] Слабость попыток добиться изменения status quo путем мобилизации не интегрированных масс обусловливается, с одной стороны, слабой структурированностью этих масс, низким уровнем их жизни и притязаний, с другой - тем, что новые условия развития и зависимости вносят раскол между различными секторами наемных работников. Как мы указывали, группы наемных работников, связанные с передовым капиталистическим сектором, выигрывают от развития, что несколько умеряет давление снизу. Их действия по защите своих непосредственных интересов оказываются оторванными от давления народных масс, как городских, так и сельских. Конечно, политическое давление наемных работников, даже принадлежащих к передовому капиталистическому сектору, в условиях авторитарно-корпоративного господства достигает лишь скромных успехов. Они в большей мере зависят от совершенствования их профсоюзной организации и от дифференциации средних слоев в смысле выделения секторов, напрямую связанных с промышленно-капиталистическим способом производства. Эго последнее изменение, естественно, включает модернизацию той организации, которая обычно бывает плацдармом среднего класса в политических схватках (например, университет с его техническими институтами, где кадры получают специальные знания, определяющие их востребованность и влияние в новом обществе). Такие преобразования могут позволить слоям наемных работников снова воздействовать на политические решения и попытаться вернуть влияние на направленность экономического процесса. Однако было бы опрометчивым утверждать, что изменение характера участия наемных работников - как рабочего класса, так и промежуточных страт - в политике в направлении большей интеграции в новую систему господства является окончательно определившейся [207] тенденцией. Латиноамериканский политический опыт скорее показывает, что в проявлениях политического протеста начинает преобладать «горизонтальная» солидарность между классами. Примеры дают рабочие медной и оловянной промышленности, а также трудящиеся государственных предприятий, которые обычно лучше оплачиваются и в то же время более активны политически. За политическими схватками и пробой сил, к которым побуждают нынешние условия противостояния классов и групп, стоят общие противоречия, порождаемые функционированием производственной системы на базе крупных монополий, и специфические противоречия, вытекающие из особых условий капиталистического развития, зависимого как от капиталов, так и от техники и общих организационных форм доминирующих центров международного капитализма. Вследствие этого, в том, что касается развития, в данный исторический момент на первый план в повестке дня выдвигаются: - формирование наднационального рынка, способного разрешить проблемы крупномасштабной экономики, и рынка в тех обществах, где участие в потреблении ограничено; - авторитарно-корпоративная реорганизация политического режима в поисках стабильности «массовых» обществ, политические системы которых не обеспечивают народного участия; - накопление и большая концентрация капиталов в условиях все большей концентрации доходов. Трудности обеспечения мобилизации и достижения согласия масс при этой форме развития замедляют реконструкцию социального порядка. В гонке со временем новая система власти пытается укрепиться раньше, чем расширятся бреши, создающие условия для консолидации оппозиции. Все это приводит к тому, что переход к утверждению в зависимых странах сравнительно развитого промышленно-капиталистического способа производства [208] опирается на авторитарные (военные или гражданские) политические режимы, продолжительность существования которых будет зависеть как от достигнутых ими экономических успехов и продвижения социальной реконструкции, так и от характера, типа действий и успехов оппозиционных движений, опирающихся на указанные выше группы и классы. [209]
<< | >>
Источник: Фернандо Энрике Кардозо Энцо Фалетто. ЗАВИСИМОСТЬ И РАЗВИТИЕ Латинской Америки. 2002

Еще по теме 3. Зависимость и развитие:

  1. А. Г. Франк: зависимость и «развитие недоразвития» третьего мира
  2. Фернандо Энрике Кардозо Энцо Фалетто. ЗАВИСИМОСТЬ И РАЗВИТИЕ Латинской Америки, 2002
  3. Изменение отношения к ребенку в зависимости от уровня развития общества
  4. ПАРАЛЛЕЛИЗМ ПРОЯВЛЕНИЙ ЗАВИСИМОСТИ И СОЗАВИСИМОСТИ
  5. ПСИХОЛОГИЯ ЗАВИСИМОСТИ
  6. ОТСЛЕЖИВАНИЕ ПАГУБНЫХ ПРИСТРАСТИЙ (ЗАВИСИМОСТЕЙ)
  7. Внутривидовая конкуренция и зависимый от плотности рост
  8. Оплата в зависимости от должности
  9. Оплата в зависимости от производительности
  10. Зависимость от плотности внутри хозяев