>>

ТЕОРИЯ ПРАКТИК: ПО ТУ СТОРОНУ «ВНУТРЕННЕГО» И «ВНЕШНЕГО»

Во Введении мы уже говорили о том, что интерес к повседневности в современной социальной теории возрождается под знаком «практического поворота» («practice turn») —мир обыденных рутинных действий начинает рассматриваться в качестве самостоятельного предмета исследований, и формируется новый теоретический консенсус на основе понятия практики [Turner 1994; The Practice 2001; Schatzki 1996; Certeau 1984; Волков, Хархордин 2008].

По мере того как это понятие занимает все более заметное место в современной социологии, мир повседневности вновь становится актуальным предметом социологического исследования. Впрочем, если в прежних — феноменологических и неомарксистских — версиях социологии повседневности речь шла о страте «жизненного мира» («Lebenswelt»), представляющей собой «верховную реальность» человеческого существования, то теперь повседневность возвращается в образе вместилища рутинных практик, своеобразной арены нерефлексивных действий.

Какие следствия влечет за собой подобная ревизия повседневности? Как теоретическая экспансия «практики» влияет на пробле- матизацию обыденной социальной реальности в социологической теории? И каковы альтернативы практико-ориентированному подходу? Для ответа на эти вопросы нам потребуется экскурс к истокам современной практико-ориентированной социологии.

По справедливому замечанию В.В. Волкова, «сегодня практическая парадигма если и существует, то лишь как удобная террито

рия для междисциплинарных исследований. С одной стороны, практика (или практики) все чаще фигурируют в качестве основной категории в антропологии, философии, истории, социологии, политической теории, теории языка, литературной теории — и в этом смысле формируется некоторая общая для социальных наук парадигма. С другой стороны, однако, для каждой дисциплины характерен свой, отличный от других способ включения этих понятий в исследовательскую традицию, свой способ концептуализации.

Последний, к тому же, варьируется в зависимости от отдельных авторов» [Волков 1997]. Более остальных собственно социологической концептуализации «практики» способствовали три современные теории: структуралистский конструктивизм П. Бурдье [Бурдье 1993; Бурдье 2001], теория структурации Э. Гидденса [Гидденс 2003] и этнометодология Г. Гарфинкеля [Garfinkel 1967; Garfinkel 2002]. Однако попыткам социологической концептуализации данного понятия предшествовали этапы его разработки в рамках философии и социальной антропологии.

Впервые предметом философского осмысления практический акт становится в работах Дэвида Юма[2]. В повседневной жизни, отмечает Юм, элементарные нерефлексивные действия — привычка (habit) или обычай (custom) — с успехом замещают логические и моральные обоснования, привлекаемые для объяснения человеческого поведения [Юм 1996]. Привычка поступать определенным образом служит достаточным основанием для последующих действий; «привычка — это корень разума», его яербооснование. В данном отношении привычка до-разумна и потому изначальна, «природна»: «Привычка есть не что иное, как один из принципов природы, и всей своей силой она обязана этому происхождению» [Там же: 230—231].

Такая концептуализация практического действия (понимание его как «действия по привычке») обладает двумя отличительными чертами: практическое действие является доминирующим в мире обыденной, повседневной жизни и тем скрепляет фундаментальный

уровень совместного существования людей (именно на этом

фундаменте выстраивается здание общественных институтов и «общих правил» действования); практическое действие принципиально отлично от действий рефлексивных, осмысленных, продиктованных разумом или долгом.

Именно эти два ключевых аспекта в определении практического действия заимствует у Д. Юма современная социальная теория и философия практики. «У Юма привычка играла роль первопричины, причем не внешней, а имманентной самому действию, потенциально заменяя любые формы каузальности и сама выступая как ее источник, — пишет В.В.

Волков. — Мышление или действие "по привычке” — а это не только первое, но и наиболее консервативное понимание практики — дает возможность действовать, не прибегая к философским, логическим, моральным или иным обоснованиям» [Волков 1997:11]. Ценной для Волкова является именно возможность отказаться от всех перечисленных обоснований и сообщить тем самым практике статус «причины, имманентной самому действию»[3].

Подобная интерпретация эмпиристской теории Юма не нова. Жиль Делез в книге, посвященной философии Юма, также отстаивает автономию практического действия: «Дело в том, что разум не определяет практику: он практически и технически недостаточен. Несомненно, разум оказывает влияние на практику, либо сообщая нам о существовании какой-либо вещи, объекта, свойственного какому-либо аффекту, либо раскрывая связь между причинами и следствиями, раскрывая средство для [достижения] удовлетворения. Но нельзя сказать ни что разум производит действие, ни что аффект противоречит ему, ни что разум борется с аффектом lt;...gt; практика в своей природе (но не в своих обстоятельствах) безразлична к разуму» [Делез 2001: 23].

Здесь необходимо расставить акценты: не сам юмовский эмпиризм с его «консервативным» определением практического действования, а именно его влияние на современную практико-ориенти- рованную социологию повседневности находится в фокусе нашего дальнейшего исследования. Пока зафиксируем: уже на самом раннем этапе философской концептуализации понятия практики мы обнаруживаем те конститутивные его черты, которые затем воспринима

ются социологической теорией. Практическое действие, объявляемое доминирующей формой существования в мире повседневности, противопоставляется действию рефлексивному, субъективно осмысленному (эта часть юмовского наследства была востребована П. Бур- дье), практическое сознание — сознанию дискурсивному (данный тезис развивает, например, Э. Гидденс).

К сожалению, специфика задуманной работы не позволяет нам подробно остановиться на всех философских источниках теории практик (к которым, помимо юмовской эмпиристской философии, относятся марксистская концепция «праксиса» и неомарксистские ее импликации в работах А.

Грамши, Д. Лукача, Л. Альтюссера, Ж.-П. Сартра, а также «Философские исследования» Л. Витгенштейна [Витгенштейн 1994] и ранние работы М. Хайдеггера [Хайдеггер 1997][4]), однако мы будем обращаться к ним по мере необходимости в контексте дальнейшего рассмотрения теоретических ресурсов социологии повседневности.

Собственно социологический этап концептуализации «практики» начинается в 70-х гг. XX в. В 1972 г. П. Бурдье опубликовал «Набросок теории практики» [Bourdieu 1977], в 1973 г. вышла работа К. Гирца «Интерпретация культур» [Geertz 1973]. Следует отметить, что оба этих текста являются скорее социально-антропологическими, нежели социологическими — корнями они уходят в опыт анализа и интерпретации полевых антропологических исследований, однако наибольшее влияние данные работы оказали именно на социологическую теорию. Благодаря им понятие практики становится востребованным в социологическом теоретизировании «инструментом фокусировки».

Почему апелляции к категории практики столь часты именно в 70-х гг. прошлого века? Здесь сыграл свою роль сформировавшийся в послевоенной социологии запрос на новый теоретический язык описания, свободный от антагонизма классических подходов.

«В социологической теории, — справедливо отмечает В.В. Волков, — термин “практика” на начальном этапе символизировал поиски компромисса между объективизмом системно-структуралистского подхода и субъективизмом феноменологии, и в то же время — попытки предложить “третий путь”: либо посредством категориального синтеза, как, например, в теории структурации Энтони Гидден- са, либо указанием на воплощенность социально-классовых структур в самом деятеле, как это попытался сделать Бурдье с помощью концепции габитуса» [Волков 1997: 12]. Развивая этот тезис, можно заключить, что категория практики изначально служит для «снятия» фундаментальной дихотомии социологии: субъективизма/объективизма. Эта теоретическая интенция обусловлена третьей конститутивной чертой понятия практики — чертой, берущей свое начало не в эмпиристской философии Юма, а в диалектической философии Гегеля.

Работа П. Бурдье «Le sens pratique», в которой автор подробно излагает свою концепцию практико-ориентированной социологии, содержит явную аллюзию на гегелевскую идею «практического чувства». Собственно, «Практическое чувство» — это один из возможных переводов названия данной работы на русский язык. Однако переводчики выбрали другой вариант — «Практический смысл» — поскольку «чувство» содержит в себе «...поворот к субъективизму и психологизму, отсылку к сознанию» [Шматко 2001: 549]. В то же время перевод «sens» как «смысл» затрудняет понимание практики в качестве дорефлексивного акта, который принципиально отличен от действия в веберовском определении, основанного на субъективно полагаемом смысле.

«Практическое чувство» — понятие, введенное Г. Гегелем в работе «Феноменология духа». «Практическое чувство, — пишет философ, — с одной стороны, знает себя как объективно значимое самоопределение, как нечто в-себе-и-для-себя-определенное, но в то же время, с другой стороны, также и как нечто непосредственно или извне определенное, как нечто подчиненное чуждой ему определенности внешних воздействий» [Гегель 1977]. Практическое чувство — не субъективно. И в равной мере — не объективно. В данном концепте не содержится никакой отсылки к сенсуализму (это подозрение переводчиков работы Бурдье на русский язык не вполне обоснованно). Будучи этапом становления практического духа, практическое чувство лежит «по ту сторону субъективного и

объективного», не зная «ни субъекта, ни объекта». Более того, по Гегелю практическое чувство предшествует самому различению субъективного и объективного, внутреннего и внешнего. Про практическое чувство нельзя сказать, что оно есть лишь продукт самодетер- минации или детерминации извне. Являясь чем-то «в себе и для себя» определенным и, одновременно, подчиненным определенности внешних воздействий, практическое чувство оказывается вне оппозиции внутреннего/внешнего.

Благодаря гегелевскому обоснованию данного понятия, идея практики в социологии позднее дополнится еще одной конститутивной характеристикой: практика находится вне оппозиции «субъективной/объективной» определенности, она располагается по ту сторону «внутреннего» и «внешнего», будучи диалектически «в себе и для себя определенной» и в то же время внешне детерминированной.

Задача работы П. Бурдье как раз и состоит в декларируемом стремлении «снять» дихотомию объективистского и субъективистского способов познания. «Из всех оппозиций, искусственно делящих социальные науки, самой фундаментальной и самой губительной является та, что противопоставляет субъективизм объективизму, — утверждает он. — Для преодоления антагонизма, противопоставляющего эти два способа познания, lt;...gt; нужно показать предпосылки, свойственные им обоим как способам научного познания, зная, что последние сами противостоят способу практического познания, положенного в основу обыденного опыта социального мира (курсив мой. — В.В.)» [Бурдье 2001: 50]. Следовательно, практическое знание — как знание повседневное — противостоит в равной степени и «объективистскому», и «субъективистскому» познанию как формам знания теоретического, отстраненного. Понимание практики исключает дистанцирование. Понять практику, «глядя со стороны», невозможно; со стороны ее можно только проинтерпретировать или, если прибегнуть к выражению К. Гирца, — составить ее «плотное описание» [Geertz 1973].

Таким образом, обыденный опыт социального мира в практикоориентированной теории П. Бурдье провозглашается оппозицией опыту теоретического знания. Мысль сама по себе не новая[5]. Отно

сительно новой ее делает предельно широкая трактовка «теоретического знания». «Теоретическое» здесь значит — отстраненное, дистанцированное и рефлексивное. Поэтому рефлексия наблюдающего социальную реальность субъекта подпадает под ту же характеристику «дистанцированности», что и научная теория, выстроенная по всем позитивистским канонам.

Апелляция к «практике» как категории, позволяющей снять противопоставление объективизма и субъективизма, возможна лишь в том случае, если «практическое знание» трактуется не просто как не-теоретическое, но как до-теоретическое. Практика внеположна оппозициям, потому что предшествует им. Операции различения и возведения обнаруженных различий к противоположностям свойственны теоретическому разуму, тогда как «практическое чувство не знает ни субъекта, ни объекта».

За внешне ясным и очевидным стремлением П. Бурдье использовать категорию практики для преодоления «эпистемологического антагонизма» субъективизма и объективизма в социальных науках (что вполне вписывается в предложенное В.В. Волковым рассмотрение теории практик как своего рода «методологического компромисса») обнаруживается радикальное намерение упразднить само различение субъективности и объективности. У Бурдье «на место, якобы занимаемое субъективностью», приходит «объективация объективности»: разоблачение «социальных категорий мышления, восприятия и оценивания» как произведенных социальной практикой [Бурдье 2001:45]. Задача же практико-ориентированной социологии состоит в открытии «внешнего» в самом центре «внутреннего», объективного — в субъективном.

Ярким примером подобного «разоблачения» является, в частности, бурдьевистская идея габитуса как «присвоенного внешнего», «инкорпорированного в тело» и «ставшего внутренним». Таким образом, в практико-ориентированной социологии само различение «внешнего» и «внутреннего» теряет смысл. «Вслед за этим, — продолжает Бурдье, развивая концепцию габитуса, — мы отрекаемся от универсального субъекта, трансцендентального Ego феноменологии...» [Бурдье 1994:185]. В субъекте не остается ничего собственно субъективного. (В некоторых интерпретациях бурдьевистской социологии этот тезис приводит к стремлению заместить понятием «габитус» понятие «сознание»: [Шматко 2001; Бикбов 2001].) «Внутри» то же, что и «снаружи»: диспозиции, схемы классификации,

категории восприятия и мышления продуцируются практиками и существуют в потоке практик, так же, как квазиобъективные структуры социального мира.

По замечанию французского социолога практик Ф. Коркюфа, требование преодоления классических дихотомий предполагает «двойное движение интериоризации внешнего и экстериоризации внутреннего» [Коркюф 2004: 26]. (У Бурдье эта интенция оборачивается мотивом «объективации объективирующего субъекта», у Гид- денса — обнаружением «дуальности структуры».) Здесь Коркюф практически дословно воспроизводит логику интерпретации работ Гегеля и Маркса Ж.-П. Сартром. Именно Сартр выводит на первый план «интенцию внеположности», полагая ее неотъемлемой частью диалектического метода. «Для Маркса особенности внешней детерминации неразрывно связаны с особенностями прогрессирующего синтетического единства, каковым является человеческая практика, — пишет Сартр. — Для того чтобы внести наиболее весомый теоретический вклад в марксизм, возможно, надо задаться целью преодолеть (“transcender”) противоположности внутреннего и внешнего...» [Сартр 1993: 107]. Указывая такое направление развития идей диалектики, Сартр апеллирует в равной степени и к Марксу, и к Гегелю. Придерживаясь гегелевско-марксистской интенции определения практики как того, в чем преодолевается противопоставление «внутренней» и «внешней» определенности, Бурдье превращает «практику» в универсальную объяснительную категорию. В итоге не только социология повседневности объявляется практико-ориен- тированной, но и вся социология становится наукой о практиках, к которым могут быть редуцированы более сложные социальные феномены.

Сходная интенция прослеживается в теории структурации Энтони Гидденса. Отправная точка его рассуждений та же, что и у Бурдье, — критика субъективистско-объективистского антагонизма в социологии: «Если понимающая социология зиждется на империализме субъекта, то функционализм и структурализм проповедуют главенство социального объекта. Формулируя теорию структурации, мы стремимся положить конец созданию подобных империй. Согласно нашей теории, предметом социальных наук являются не опыт индивидуального актора и не существование какой-либо формы социетальной тотальности, а социальные практики, упорядоченные в пространстве и времени» [Гидденс 2003: 40].

Гидденс безоговорочно принимает тезис о необходимости «снятия» субъект-объектной дихотомии посредством категории практики. «Социальные практики, разворачивающиеся в пространстве и времени, — пишет он, — являются источником образования и субъекта, и социального объекта» [Там же: 17]. Но если П. Бурдье использует понятие «практики» для устранения дихотомии субъективного и объективного, то в теории структурации Гидденса «практика» служит скорее для преодоления оппозиции структуры и действия. Преодоление это совершается специфическим, характерным для рассуждений Гидденса теоретическим ходом — заменой отношений «противоположности» отношениями «дуальности», дву- единства, обоюдного конституирования. «Теория структурации, — пишет Гидденс, — претендует на “снятие” ряда классических противоположностей, которые пересматриваются здесь в виде дуальностей. Так, дуализм “индивид — общество” превращается в дуальность деятельности и структуры» [Там же: 239].

Что значит «дуальность деятельности и структуры»? В первую очередь то, что теперь само практическое действие и его структурный контекст следует рассматривать в духе единства противоположностей. Структура больше не находится «вне и вокруг» действия, она имманентно в нем присутствует. Развивая тезис о дуальности структуры, Гидденс замечает: «Структура не является чем-то “внешним” по отношению к индивидам: будучи своего рода отпечатками в их памяти и проявляясь в социальной практике, она представляется скорее “внутренней”, нежели внешней (как это считал Дюркгейм) по отношению к их деятельности» [Там же: 70].

П. Бурдье стремился обнаружить «внешнее во внутреннем»; Э. Гидденс обнаруживает «овнутренность внешнего» — растворен- ность структуры в деятельности. Обе эти интенции в конечном итоге направлены на преодоление самого различения «внутреннего» и «внешнего». Является ли эта попытка разрушения классических социологических дихотомий — субъективное/объективное, структура/действие — последовательным постмарксистским развитием гегелевской идеи «практического чувства», или она оказалась результатом активизировавшегося в 1970-х гг. поиска нового теоретического консенсуса? Правомерны, на наш взгляд, обе гипотезы. Предпринятое выше сравнение двух практико-ориентированных концепций позволяет отметить, что претензия на «снятие» классических дихотомий посредством категории «практики» является свое

образной максимой данных построений. Именно это утверждение диалектической неразличимости «внутреннего» и «внешнего» в практическом действии — и есть нерв практико-ориентированного подхода к исследованию повседневного мира. 

| >>
Источник: Вахштайн B.C.. Социология повседневности и теория фреймов. 2011

Еще по теме ТЕОРИЯ ПРАКТИК: ПО ТУ СТОРОНУ «ВНУТРЕННЕГО» И «ВНЕШНЕГО»:

  1. ВНУТРЕННЯЯ И ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА
  2. Внутренние и внешние ресурсы
  3. Соотношение внутренних и внешних мотивов социальной деятельности
  4. 3.3. Внутренняя и внешняя среды организации
  5. 4.3. Оценка и анализ внешней и внутренней среды
  6. Внутренний и внешний «другой»
  7. ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА
  8. Внутренняя и внешняя колонизация
  9. Красота внешняя и внутренняя
  10. РИЧАРД III. ВНУТРЕННЯЯ И ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА
  11. 8 . 3 . Внутренний, внешний PR и продвижение и корпоративная социальная ответственность компании
  12. § 3. ВНУТРЕННЯЯ И ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА В ГОДЫ ВОЙНЫ
  13. § 1. ВНЕШНЯЯ И ВНУТРЕННЯЯ ПОЛИТИКА В ПОСЛЕВОЕННЫЙ ПЕРИОД
  14. ЛИЧНОСТЬ И СУЩНОСТЬ: ВНЕШНЕЕ И ВНУТРЕННЕЕ Я ЧЕЛОВЕКА