<<
>>

КРИЗИС ВУЛЬГАРНОЙ МЕТОДОЛОГИИ И ПРОТИВОРЕЧИЯ БУРЖУАЗНЫХ ТРАКТОВОК ЭКОНОМИЧЕСКОЙ СИСТЕМЫ СОЦИАЛИЗМА

Для понимания методологии современной политэкономии необходимо учитывать, что это вульгарная буржуазная теория, которая вынуждена трактовать проявления общего кризиса капитализма (даже если этот кризис не признается открыто); но буржуазная теория кризиса буржзного строя не может сама не находиться в состоянии кризиса.

Кризис вульгарной теории есть отражение и результат кризиса системы, которую она призвана защищать. Необратимый кризис теории неизбежно перерастает в кризис методологии.

Развитие подлинной науки идет через разрешение ее внутренних противоречий, что обусловлено, с одной стороны, проникновением науки на новые уровни реальности, открытием новых законов, а с другой стороны, изменением самой реальности. Выработка новых представлений постоянно сталкивается с инерцией мышления, но это столкновение перерастает в кризис там, где устоявшиеся представления обусловлены определенной идеологией.

Современный кризис методологии вульгарной буржуазной политэкономии принципиально отличается от кризиса методологии классической буржуазной политэкономии первой трети XIX в. В теории Рикардо научные основы классической буржуазной политэкономии пришли в открытое столкновение с ее идеологической основой — представлением о «вечности» капитализма; исчерпала себя и ее идеали- стически-метафизическая методология.

Прогресс классической буржуазной науки, который был вместе с тем и развитием ее внутреннего противоречия, обусловил тот факт, что в период развернувшейся борьбы классов внутри буржуазного общества она оказалась непригодным и даже опасным оружием для капиталистов. Внутренний кризис данной науки (проявившийся в выявлении неразрешимых для нее противоречий между ее научным и ложными элементами) оказался противоречиво связанным с кризисом внешним, состоявшим в том, что эта наука утратила свою социальную функцию, функцию защиты интересов буржуазии.

Эволюция вульгарной буржуазной политэкономии имеет принципиально иной характер. Буржуазия не может отказаться от вульгарной политэкономии, как она в 30-х гг. XIX столетия отказалась от классической, ибо первая — это не что иное, как систематизированная, доктринерски истолкованная и апологетически оправданная совокупность экономических понятий самой буржуазии.

Суть кризиса вульгарной теории не в очередной смене концепций (хотя смена при этом ускоряется) , не в обострении борьбы школ и направлений (хотя таковое происходит) и тем более не в наличии внутренних противоречий (которые постоянно обнаруживаются). Эта суть состоит в том, что общий кризис капитализма опрокидывает совокупность основных представлений самой буржуазии относительно «вечности» капитализма, порождает кризис самой буржуазной идеологии. Эта идеология из «позитивной», утверждающей незыблемость капитализма, превращается в «негативную», в идеологию антикоммунизма. Апология капитализма в условиях его общего кризиса все более превращается в оборотную сторону атак на реальный социализм.

Если кризис классической буржуазной теории и замена ее вульгарной был обусловлен превращением буржуазной идеологии из прогрессивной в реакционную, то кризис вульгарной теории на протяжении с 1917 г. по настоящее время обусловлен тем, что буржуазия теперь уже не только объективно, но и субъективно утратила «позитивную» основу своей идеологии.

В буржуазной литературе существуют два подхода к истолкованию факторов, определяющих эволюцию экономической методологии и теории, — «релятивистский» и «абсолютивистский». Первый, признавая зависимость науки от институтов, отрицает абсолютную истину; второй, допуская наличие этой истины, выводит ее за пределы «окружающей среды», т. е. реальной практики, а развитие науки рассматривает как развертывание ее внутренней логики 18. «Релятивист - ский» подход — это по существу подход неопозитивизма, субъективного идеализма; второй же связан с объективным идеализмом. Именно дискредитация постулатов буржуазной экономической теории вынуждает ее отступить на позиции открытого релятивизма, признания условности, относительности ее положений и выводов.

В президентском обращении к королевскому экономическому обществу известный английский экономист Ф. Дин заявил: «Урок, который, как мне кажется, мы должны извлечь из истории экономической мысли, состоит в том, что экономисты должны противостоять давлению в пользу одностороннего или ограничительного рассмотрения проблем, не существует однородной экономической истины, которая бы давала ключ к продуктивному анализу всех экономических проблем, не существует чистой экономической теории, которая имела бы иммунитет против изменений в социальных ценностях или в текущих политических проблемах. Рамки и метод нашей науки постоянно нуждаются в определении по отношению к социальным проблемам, дающим ей цель... Во всяком случае, бесперспективен подход к трудным политическим и этическим проблемам, когда проводится различие между чистой экономической теорией и искусством политической экономии» *.

Выше уже отмечалось принципиальное отличие вульгарной буржуазной политэкономии от научной. Общее направление эволюции методологии первой определяется эволюцией классовых интересов буржуазии в меняющихся исторических условиях. С 30-х и до 70-х гг. XIX века это общее направление состояло во все большей вульгаризации методологии классиков буржуазной политэкономии с целью обоснования тезиса о «гармоничности» капитализма; затем, с 1870 г., — в переходе к субъективному психологизму как основе концепции общего рыночного равновесия. С начала общего кризиса капитализма и борьбы двух систем происходит вынужденный поворот к систематизации, доктринерскому истолкованию и апологетическому оправданию внешних форм проявления противоречий этого кризиса и борьбы социализма с капитализмом. Таким образом, вульгарная политэкономия вовсе не является носителем объективной истины, и не движение к этой истине определяет ее эволюцию в целом.

Вместе с тем в описании и систематизации, в догматическом истолковании и в оправдании буржуазных представлений имеет место эволюция, сопровождающаяся более или менее глубокими сдвигами.

Наиболее серьезные сдвиги в вульгарной методологии произошли в последней трети XIX — начале XX века, когда под воздействием борьбы рабочего класса и распространения марксизма произошел окончательный ее разрыв с наследием классической буржуазной политэкономии. В этот период буржуазные экономисты отказываются от методологии «школы эпигонов» (состоящей в вульгаризации, вы холащивании объективного содержания учения А. Смита и Д. Рикардо) и переходят на новую, «собственную» методологическую основу — на методологию психологического субъективизма и математического формализма (австрийская, лозаннская, лондонская, кембриджская школы). В этот же период получает новое развитие вульгарно-исторический и социологический метод (новая историческая школа в Германии, социальное направление во Франции, институционализм в США).

Следовательно, после 70-х гг. XIX века имел место кризис методологии вульгарной «школы эпигонов», но не вульгарной политэкономии в целом; последняя в этот период как раз сформировалась как полностью самостоятельная теория и методология, четко противопоставившая себя марксизму, классической буржуазной политэкономии. Кризис этой вульгарной теории начался позже как результат, как отражение общего кризиса капитализма.

Имеется как взаимосвязь, так и различие между эволюцией различных аспектов вульгарной методологии: между методами доктринерского истолкования и оправдания, с одной стороны, и описания и систематизации — с другой. Первая сторона определяется прежде всего условиями классовой борьбы вообще, и в сфере идеологии особенно; на вторую сторону существенное воздействие оказывают практические потребности экономической политики. Поскольку предметом вульгарной буржуазной политэкономии является внешняя форма хозяйственного механизма, то в описании, систематизации, исследовании различных его сторон прослеживается определенная логика развития. Эта логика состоит в попытках увязать микро- и макроэкономические процессы, аспекты ценностные и натуральные, качественные оценки с количественным анализом.

Иначе говоря, общая «внутренняя» логика эволюции методологии и теории вульгарной буржуазной политэкономии существует лишь постольку, поскольку она занимается систематизацией, описанием внешней формы хозяйственного механизма; эта эволюция состоит в движении к охвату все большего числа качественно разнородных элементов, аспектов, процессов этого механизма при неспособности раскрыть его внутреннее единство и сущность *. Отсюда растущий эклектизм методологии, ее противоречивость при неизменном сочетании эмпиризма и формалистической схоластики.

Под воздействием углубления общего кризиса капитализма, укрепления мировой системы социализма и практики реального социализма в СССР методология буржуазной экономической теории в целом, и теории социализма в частности, претерпевает кризисную эволюцию

На первом этапе кризиса вульгарной буржуазной политэкономии (охватившего период от Октябрьской революции до середины 30-х гг.), когда потерпели крушение методологические устои господствовавшего «неоклассического» направления (внеисторический субъективный психологизм, представление об автоматическом рыночном равновесии), велись усиленные поиски новой методологии, появилось неолиберальное направление буржуазной политической экономии, которое пыталось объединить антиисторический подход «неоклассического» направления с псевдоисторическим подходом «новой исторической школы». Методология неолибералов, исходившая из тезиса выбора между двумя идеальными типами хозяйства, из возможности конструирования политическими методами многих «реальных» систем хозяйства, была явной реакцией (в рамках идеализма) на возникновение социалистической системы и резкое усиление государственно- монополистических тенденций в рамках капитализма.

Дальнейшее развитие кризиса буржуазной политэкономии на втором его этапе (с конца 30-х до середины 60-х гг.) и появление кейнсианства привели к «восстановлению» позиций субъективно-психо- логической методологии в новых ее формах («ожидания», «склонности», «предпочтения»), которые претендовали на истолкование и оправдание структурных и динамических характеристик воспроизводства (макроэкономики) и государственно-монополистического регулирования19.

Связанная с этим потребность в описании и систематизации процессов вопроизводства привела к усиленной разработке формально-логического инструментария — математических методов, приемов структурного и функционального анализа, анализа динамических процессов роста, факторного анализа.

Новое резкое обострение классовых противоречий капитализма с середины 60-х гг., последующий кризис государственно-монополистического регулирования на общем фоне успехов социализма в соревновании двух систем привели к дискредитации кейнсианской методологии. Тем самым было положено начало третьему этапу кризиса вульгарной буржуазной политэкономии. В это время выдвинулись два антикейнсианских — и при этом враждебных друг другу — направления: институционально-социологическое и монетаристское (модернизированная форма «неоклассического» направления). Первому в концентрированном виде присущи вульгарный социологизм, вульгарный историзм, технологический детерминизм. В той или иной мере на данном этапе эти методологические приемы начали пропитывать посткейнсианскую и «радикальную» политэкономию.

Тем не менее монетаристское направление (которое в более широком плане является составной частью нового реакционного социально-политического течения — неоконсерватизма) несет в себе отрицание историзма и стремление «восстановить в правах» субъективный идеализм как главную методологическую, основу экономической теории.

Эволюция методологии буржуазной политэкономии, ее факторы и направления явились объектом ряда марксистских исследований. Известный итальянский экономист-марксист А. Пезенти, отметив, что «обсуждение методологических предпосылок выдвигается на первый план в моменты глубоких социальных потрясений», далее пишет: «...Современная экономическая мысль западного мира в настоящее время, в большей или меньшей степени, находится под воздействием трех различных типов методологического подхода, даже когда принадлежность к конкретным школам формально и не признается. В общем виде их можно определить следующим образом: подход с позиций субъективного идеализма, с позиций идеалистического рационализма и с позиций неопозитивистского эмпиризма и скептицизма» '.

Пезенти полагает, что первая позиция присуща «неоклассическому» направлению (к представителям которого им отнесены У. С. Дже- вонс, К- Менгер, В. Парето, Л. Роббинс и др.); вторая — классикам буржуазной политэкономии (Смит и Рикардо), а также вульгарной «школе эпигонов»; третья — кейнсианству (например, П. Самуэль- сон, Липсей) 20.

Пезенти обоснованно связывает переход буржуазной политэкономии в методологическом отношении от идеалистического рационализма к субъективному идеализму и к неопозитивизму с социальными потрясениями 70-х гг. XIX века и с началом общего кризиса капитализма. Вместе с тем анализ Пезенти, видимо, нуждается в уточнениях, поскольку он отмечает, что «и у классиков в качестве основы взят субъективный идеализм», субъективизм присущ и неопозитивизму '.

В основе методологии классиков буржуазной политэкономии лежало понятие «естественного» экономического закона. «Естественное» понималось как соответствующее «вечной» природе человека, а сама эта «природа» истолковывалась с позиций объективного идеализма. Эта методология позволила им близко подойти к открытию объективных законов капитализма; однако она же способствовала тому, что их анализ зашел в тупик противоречия между содержанием и формой экономических явлений, между общими характеристиками воспроизводства и специфическими его законами, присущими различным историческим способам производства.

Марксизм учитывает действие всеобщих экономических законов, которые фиксируют общие черты всякого воспроизводства, но подчеркивает при этом недостаточность этих законов для объяснения исторически определенных способов производства. «Производство вообще, — писал К. Маркс, — это абстракция, но абстракция рл развития, о нем, так же как и о производстве, могут быть вы< • • мчы общие положения, и все исторические различия опять-такп м.лгут быть смешаны и стерты в общечеловеческих законах» 21.

Объективный идеализм открывает весьма широкое поле для толкования «природы человека», а вместе с тем и для трактовки «естественных экономических законов». В конечном итоге они сводятся к отвлеченным религиозным доктринам «добра», «зла», «греха*, «искупления» и т. п., претендующим на «объяснение» заложенных в человеке противоречивых начал.

Утилитаризм был явным отходом от объективного идеализма в сторону вульгарного материализма, ибо сужал мотивацию человеческих действий до единственного критерия — материальной пользы. «Представляющееся совершенно нелепым сведение всех многообразных человеческих взаимоотншений к единственному отношению полезности — эта по видимости метафизическая абстракция проистекает из того, что в современном буржуазном обществе все отношения практически подчинены только одному абстрактному денежно-торгашескому отношению» 22.

Концепция утилитаризма, будучи абстрактно-метафизической, абсолютизировала поверхностную эмпирическую черту реального капитализма, психологию агентов рынка, что было характерно для рыночно-прагматического подхода «школы эпигонов», а не для представителей «идеологического рационализма». Именно с этих позиций Ж. Б. Сэй «обвинял» Д. Рикардо в «абстрактном» отрыве от очевидного. Это весьма важное обстоятельство, ибо методологический водораздел между научной и вульгарной буржуазной политэкономией выявился уже в 30-х, а не в 70-х гг. XIX столетия.

Принцип гедонизма — максимизация «наслаждения», который лег в основу теории субъективной полезности, превращает экономические «естественные» законы, уже выхолощенные утилитаризмом, в законы внутренних психологических переживаний индивида.

Само по себе психологическое толкование экономических процессов еще не равнозначно субъективному идеализму. Вопрос заключается в том, с каких позиций объясняется психология человека. Если субъективные оценки полезности (как субстанции «ценности») данного блага у всех индивидов признавались бы одинаковыми, такая концепция могла бы рассматриваться как объективно-идеалистиче- ская либо вульгарно-материалистическая. Субъективный идеализм в экономической теории начинается там, где каждому индивиду приписывается особая индивидуальная шкала психологических оценок полезности '. Такой подход, являющийся уже полнейшим отказом даже от формального признания «естественного закона», есть полная подмена экономических отношений субъективной психологией. При этом если допускается, что каждый индивид способен «соизмерять» полезность разных благ для себя, то данная («кардиналистская») разновидность экономического субъективизма может быть охарактеризована как «рационалистическая». Шагом к иррационализму является «ординалистская» концепция, допускающая способность индивида лишь ранжировать блага по степени их полезности (без количественного измерения). Очевидно, что, если сделать еще шаг и допустить, что отдельный индивид самостоятельно не способен оценить, какое из двух благ для него «полезнее», или если он часто меняет свои оценки относительной полезности благ под влиянием внешних факторов (моды, рекламы и др.), всякая видимость теории, построенной на принципе субъективной полезности, исчезает.

Субъективистская теория не ставит (и не может ставить) вопрос, чем определяются индивидуальные оценки полезности благ, так как иначе бы ей пришлось прежде всего заняться проблемой факторов, определяющих формирование исторически определенной системы общественных потребностей (т. е. в конечном счете системой производственных отношений во взаимосвязи с производительными силами).

В. И. Ленин показал прямую связь эмпириокритицизма (непосредственного предшественника неопозитивизма) с субъективным направлением буржуазной политэкономии. В книге «Материализм и эмпириокритицизм» приводятся высказывания Ф. Блея, ученика Р. Авенариуса, направленные против экономического учения К. Маркса. В частности, В. И. Ленин цитирует сентенции Блея, показывающие, что данная форма субъективного идеализма в сфере политэкономии смыкается с теорией субъективной полезности, и именно с этих позиций Блей воюет с марксизмом. Блей пишет: «Всеми своими современными теориями политическая экономия стоит на метафизической почве, все ее теории небиологичны и поэтому ненаучны... Одна школа экономистов анализирует «явления» «хозяйства»... не ставя в связь того, что она находит... на этом пути,' с поведением индивидов... У Маркса теория констатировала из конструированных процессов «хозяйственные законы»... «Хозяйство» превратилось у экономистов в трансцендентную категорию, в которой они открывали такие «законы», которые хотели открыть: «законы» «капитала» и «труда», «ренты», «заработной платы», «прибыли». Человек превратился у экономистов в платоническое понятие «капиталиста», «рабочего» и т. д.» 23.

Как отмечает В. И. Ленин, Блей нападает на марксизм, в частности, за «объявление марксизмом «личности» за величину, не имеющую значения... признание человека «случайностью», подчинение его каким-то «имманентным экономическим законам», отсутствие анализа des Gefundenen — того, что мы находим, что нам дано, и т. д. ...Блей совершенно прав, что нельзя найти у Маркса и Энгельса и тени намека на допущение подобного идеалистического вздора и что с точки зрения этого вздора неизбежно приходится отвергнуть марксизм целиком...» 2.

Идеологически детерминированный характер субъективистской теории предельной полезности ныне вынуждены признать и буржуазные теоретики. Самуэлс пишет: «Классическим примером споров является теория предельной полезности. Шумпетер считал ее нейтральной, лишенной политического подтекста... Робинсон, однако, полагает, что теория предельной полезности была использована как идеология, посредством которой устранялись все прочие идеологии; эта теория претендовала на устранение этических проблем, но сама она содержала в себе идеологию laissez faire. Миик полагал, что эта теория содержит элементы истины, в анализе Хикса нет явной защиты капитализма и что из предельной полезности и анализа кривых безразличия нельзя логически вывести политические или этические заключения. И все же он признавал, что эта теория играет политическую роль: она способствует уклонению от рассмотрения социально-экономических отношений между людьми. Она идеологически нейтральна только в самом отвлеченном смысле, а фактически служит важным средством защиты капитализма» '.

В общем неопозитивистская ветвь современного субъективного идеализма своим подходом к анализу явлений непосредственно родственна методологии «неоклассического» и кейнсианского направлений буржуазной политэкономии. Что же касается другой ветви субъективизма — экзистенциализма («философии жизни»), то она своим мистицизмом, противопоставлением материального и духовного начала близка методологии «неосоциального» направления в буржуазной экономической теории с его противопоставлением технического и экономического, с одной стороны, социального и культурного — с другой. Впрочем, данное направление, как и его предшественники, непосредственно также опирается на методологию позитивизма 24.

Характерная особенность эволюции буржуазной политэкономии в условиях кризиса — стремление весьма часто провозглашать «революции» в экономическом мышлении. В конце 30-х гг. была провозглашена кейнсианская «революция», в 60-х гг. «революцию» в методологии и теории объявили теоретики институционально-социологического направления, а конец 70-х — начало 80-х гг. именуются периодом «неоконсервативной революции». И каждая такая «революция» объявляла прежде всего «ниспровергнутым» марксизм. Не составляет исключения и последняя, «неоконсервативная революция», глашатаями которой выступают не только профессиональные экономисты, но и члены администрации Рейгана.

В основе методологии неоконсерватизма лежит слегка обновленная субъективистская методология «неоклассиков» с ее конструированием «вечной» природы человека по капиталистическому образцу.

Выступая против методологии монетаризма и других концепций, лежащих в основе «рейганомики», американский экономист Р. Маршалл пишет, что институционалисты «придают особое значение теориям, основывающимся на изучении реального мира с целью открыть органические связи между системами, а не дидактические механические взаимосвязи, которые исследуются во многих теориях неоклассической экономической теории» 25. Аналогичную критику развивает Р. Хейлбронер: «Несерьезно думать, что социальное развитие позволяет вернуться к более «простым» путям прошлого. История -- это кумулятивный процесс, который не позволяет таких отступлений» '.

Таким образом, даже среди буржуазных экономистов существует понимание того, что «неоконсервативная революция» в теории и методологии по существу реакционна.

Методологические принципы вульгарной буржуазной политэкономии получают специфическое преломление в их концепциях экономики социализма.

Методология «неоклассического» направления в буржуазной политэкономии, состоящая в схоластическом превращении в отвлеченные психологические абстракции поверхностных явлений хозяйственной жизни — индивидуального потребления, труда, накопления, хозяйственного риска и т. п., породила два подхода к критике социалистического хозяйства. Один состоял в прямом утверждении принципиальной теоретической (а следовательно, и практической) невозможности рационального хозяйствования в условиях, когда отсутствие рыночной конкуренции «закрывает» путь к проявлению и сопоставлению субъективно-психологических стимулов и оценок (К. Менгер, Е. Бем-Баверк, Л. Мизес и др.). Другой подход (Л. Вальрас, В. Парето, Э. Бароне) теоретически допускал «безрыночное», плановое ведение хозяйства, но при условии, что план будет учитывать и отражать миллионы индивидуальных «предпочтений»; по существу это позиция субъективно-психологического истолкования плана. Этот подход был косвенным «доказательством» практической невозможности планового хозяйствования, ибо заведомо нереальна установка на плановое предвидение многих миллионов меняющихся индивидуальных предпочтений.

Эти подходы отражают тот факт, что буржуазное сознание несовместимо с идеей исторической неизбежности смены капитализма, подлинным, научным социализмом. «Капитализм встретил рождение социализма как «ошибку» истории, которая должна быть «исправлена». Исправлена во что бы то ни стало, любым способом, без оглядки на право и мораль: вооруженной интервенцией, экономической блокадой, подрывной деятельностью, санкциями и «наказаниями», отказом от какого бы то ни было сотрудничества. Но ничто не смогло помешать утверждению нового строя, его исторического права на жизнь» 26.

С позиций субъективно-психологической методологии реальное социалистическое хозяйство истолковывалось как политизированная, командная система, «навязанная» населению по идеологическим и политическим мотивам и находящаяся в конфликте с субъективной хозяйственной психологией. В этой системе якобы нет экономических мотивов и критериев, хозяйство развивается на основе «принуждения», «мобилизации», следуя «командам», издаваемым на основе политических установок. Движущим фактором здесь является идеологизация населения посредством пропаганды. «Рационализирующим» фактором в такой системе может служить лишь подражание существующей параллельно рыночной системе в выборе технических вариантов, в отраслевой структуре хозяйства В дальнейшем некоторые «неоклассики» вынуждены были отказаться от последовательной, но безнадежной позиции отрицания экономических мотивов и критериев в условиях социализма и допустить ограниченное действие в его рамках «законов» субъективной полезности и предельной производительности (на базе рынка потребительских товаров и якобы существующего здесь «рынка труда») 27.

Указанная позиция по существу исходит из того, что в различных звеньях социалистического хозяйства действуют качественно разнородные и несовместимые принципы. Такой подход не в состоянии объяснить, как производство и реализация потребительских товаров, использование трудовых ресурсов и распределение доходов включаются в единый народнохозяйственный план, если они «определяются» субъективно-психологическими законами, а план является «инструментом идеологии и политики». Противоречия своей теории «неоклассики» пытаются выдать за противоречия самого социалистического хозяйства.

Хотя сам народнохозяйственный план в целом «неоклассиками» рассматривается как воплощение идеологии и политики, отношения внутри планового механизма (между.центральными плановыми органами, министерствами, директорами предприятий) истолковываются опять-таки с субъективно-психологических позиций как «антагонистические» отношения максимизации личной выгоды. Идеология и политика оказываются привнесенными в плановую систему извне, в результате «контроля партии».

Идеалистический подход «неоклассиков» к рассмотрению экономики находит выражение в выдвижении концепции «теневой эконо- .«п. К последней относят всю совокупность незаконных акций • мючая спекуляцию, взятки, хищения, протекции, приписки > мл л ну, сокрытие резервов и т. п.), использование в целях наживы .’мчного подсобного хозяйства, а также личных платных услуг28.

Итак, согласно современным вариантам «неоклассической» методологии не только отдельные звенья экономической системы социа лизма, но и вся эта система оказывается пронизанной действием факторов субъективно-психологического порядка; это действие получает выражение в использовании таких инструментов, как деньги, заработная плата, прибыль, процент, плата за фонды и др., которые якобы также «заимствованы» у рыночной системы.

Изложенное показывает, что «неоклассическая» методология по существу означает априорный подход к социализму с тем же набором вульгарных понятий, что и к капитализму: разница состоит в том, что экономическая система социализма рассматривается как конгломерат не только экономических, но и внеэкономических характеристик, заимствованных из вульгарных представлений о базисе и надстройке капитализма.

Существенное отличие неолиберальной методологии от «неоклассической» в ее трактовках социализма состоит в том, что первая с самого начала исходит из того, что существует не один, а два вечных «идеальных типа» хозяйства — «управляемое децентрализованно» и «центрально управляемое». Эта методология, таким образом, претендует на учет противоречивых начал в экономической действительности, на извечную «дихотомию» экономических систем '. Однако эта «уступка» диалектике является чисто формальной; по существу же это метафизическая пародия на диалектику.

Во-первых, «идеальные» типы в этой теории — лишь некие «вечные» категории разума, мышления, некие «логические императивы», приемы формально-логического мышления, искусственно примененные к классификации форм диалектически развивающейся экономической реальности 29.

Деление хозяйства на «центрально управляемое» и «децентрализованное» есть метафизическая абсолютизация и идеалистическая формализация одной из реальных сторон хозяйственного механизма качественно разнородных исторических способов производства, а именно организационной формы координации деятельности хозяйственных единиц.

Во-вторых, методология «идеальных типов» не только не учитывает историзм развития, но и прямо отрицает его, метафизически провозглашая «вечность» двух указанных идеальных форм, их постоянное сосуществование в мышлении как принципов типологизации реальных систем.

Если «идеальных» систем согласно методологии неолиберализма только две, то конкретных «реальных» систем — много. Однако все они разделяются на два «реальных типа» в зависимости от определяющего принципа их формирования.

Всякое конкретное хозяйство «строится» из одного и того же набора элементов — денег, процента, заработной платы, прибыли, разделения труда, плана и т. п. (число этих элементов у разных представителей неолиберализма широко колеблется от дюжины до ста и более), но эти элементы каждый раз комбинируются по-новому в зависимости от определяющего принципа (централизации либо децентрализации) и исторических обстоятельств.

Однако главное отличие «идеального» типа от «реального» как теоретического понятия — не в том, что последний допускает плюрализм конкретных форм, а в том, что «реальный тип» допускает сосуществование в одной и той же системе двух противоположных принципов — централизации и децентрализации (при господствующей роли одного из них). В частности, в условиях центрально управляемого хозяйства как «реального типа» допускается децентрализация «потребительского выбора», выбора профессии и места работы и др.; в системе «децентрализованного рынка» допускается централизация отдельных хозяйственных функций (государственный бюджет, банковская система) и отдельных отраслей (связь, транспорт и др.).

Таким образом, методология неолиберального направления несет в себе внутреннее противоречие. То, что категорически отрицается в отношении «идеальных типов» — совместимость централизма и децентрализма, допускается в отношении «реальных типов». И не только допускается, но и прямо признается, что «чистый» тип хозяйства никогда не существовал и существовать не может. Однако если та или иная степень децентрализации нужна для самого существования всякого центрально управляемого хозяйства и наоборот, то создание мысленной конструкции «чистого» централизованного либо децентрализованного хозяйства является ложной абстракцией, ибо определение «идеального» хозяйства должно быть дуалистичным.

Почему «идеально-типическая» система оказывается централизованной либо децентрализованной, а «реально-типическая» — централизованно-децентрализованной и децентрализованно-централизо- ванной, этого методологического постулата не объяснил еще ни один неолиберал. Но «секрет», бесспорно, в том, что «идеальный тип» — это продукт идеалистической схоластики, а «реальный тип» — механистическая попытка примирить этот «продукт» с эмпирически, поверхностно воспринимаемыми фактами.

Очевидно, стремление хотя бы частично сгладить указанное противоречие явилось одной из причин, побудивших неолиберала Бэттхе- ра выдвинуть второй принцип типологизации реальных экономических систем — деление экономического роста на экстенсивную и интенсивную фазы. Интенсивный рост характеризуется, в частности, нехваткой рабочей силы, усилением роли ее стимулирования и т. п., а в связи с этим — расширением свободы выбора потребительских благ и усилением действия других факторов, ведущих к децентрализации управления. Итак, «идеальный тип» абстрагируется от «фазы роста», а «реальный тип» ее учитывает. Однако такой методологический подход лишь подчеркивает нежизненность конструкции «идеального типа».

Подобно тому как противопоставление неолиберализмом двух «идеальных типов» хозяйства есть искаженное теоретическое истолкование существования двух противоположных систем — социализма и капитализма, так и противопоставление «идеального» и «реального» типов есть ложная интерпретация того закономерного факта, что каждая из указанных социально-экономических систем представлена в разных странах и на разных этапах в отличающихся конкретно-исторических формах. Однако тип социально-экономической системы и ее конкретная форма соотносятся друг с другом не как «идеальное» и «реальное», а как два вида реальности: один как реальность сущности, основного содержания, другой как реальность самого развивающегося явления.

В итоге неолибералы пришли к дуалистической методологии в характеристике социалистической экономики, как и «неоклассики». В то же время между ними имеется по меньшей мере три принципиальных различия, что делает неолиберализм хотя и близким к «неоклассическому», но все же особым течением в вульгарной буржуазной политэкономии.

Во-первых, социализм неолибералами рассматривается по существу и как «идеальный» (теоретический)-, и как «реальный» тип. Неоклассики же рассматривают социализм только «де факто», полагая, что «командная система» экономически иррациональна.

Во-вторых, различие заключается в том, что неолиберальное направление основной экономической формой признало «план»; оно фактически рассматривает социализм как «централизованно планируемую» систему, а капитализм — как «децентрализованно планируемую». При всей алогичности последнего понятия данная терминология является завуалированной формой признания неизбежности перехода к плановым, сознательным формам хозяйствования. «Неоклассическое» направление органически не приемлет самого понятия

санирование» как якобы чуждого психологии индивида.

В-третьих, в отличие от «неоклассиков» неолибералы считают, что :ько «центрально управляемая», но и «децентрализованная» . м кч'кая система не возникает «стихийно», а формируется со-

знательными действиями при ведущей роли в этом процессе государства. Основу такой методологии в анализе экономических систем составляет идеалистическая концепция «исторической» школы о «национальном», «социальном», «общественном» хозяйстве как воплощении «национального духа». С этой точки зрения та или иная экономическая система оказывается лишь инструментом в руках государства и в конечном счете «национального духа» и сама формируется этим «духом».

Все эти различия указывают на то, что уже распространение неолиберализма в 30-х гг. XX века свидетельствовало о глубоком кризисе «неоклассической» методологии. Методология неолиберализма, рассматривавшая «реальные» системы как продукт (в той или иной мере) сознательного «выбора» и «конструирования», как соединения противоречивых начал (централизации и децентрализации), подрывала «неоклассический» принцип саморегулирования рынка и тем самым способствовала в некотором смысле распространению кейнсианства и кейнсианских трактовок социализма. Основу кейнсианского подхода составляет тезис о необходимости спасения рыночной системы (т. е. капитализма) методами государственного кредитного и бюджетного регулирования (т. е. методами, не нарушающими суверенитет частного предпринимательства, за исключением банков).

Таким образом, «неоклассическое», неолиберальное .и кейнсианское направления исходят из концепции «конкурентного рынка» как «наиболее эффективной» и «соответствующей природе человека» экономической системы с той существенной разницей, что первые верят в «автоматизм» рынка не только как экономического регулятора производства, но и как «спонтанно» самовоспроизводящейся системы отношений; вторые верят в «автоматизм» регулирования, но не верят в «спонтанность» самой рыночной структуры; наконец, третьи отказались от веры в «автоматизм» рынка как регулятора и полагают, что отсутствие такого автоматизма препятствует стихийному воссозданию самих рыночных структур.

Кейнсианство (включая и неокейнсианство) не выдвинуло какой- либо принципиально новой теоретической интерпретации экономической системы реального социализма, отличной от неоклассической концепции «командной» экономики. Однако оно внесло в эту концепцию значительные поправки, имевшие существенные последствия для эволюции тех позиций, с которых велась буржуазная критика реального социализма. Кейнсианцы развили методологический принцип, согласно которому механизм функционирования экономической системы есть нечто обособленное от формы собственности на средства производства и от целей, которым подчинено производство Этот принцип, содержавшийся в зародышевой форме уже у отдельных «неоклассиков», был впервые развернуто представлен у В. Парето и Э. Бароне; однако «неоклассическая» теория в целом рассматривала эти три аспекта как взаимосвязанные. У кейнсианцев отрыв проблемы функционирования от формы собственности и целей производства преследовал двустороннюю задачу. С одной стороны, выдвигалась задача доказать, что такой изъян капитализма, как массовая безработица, обусловлен недостатками функционального механизма, а не формой собственности, и что цели производства могут быть произвольно изменены также независимо от этой формы. С другой стороны, кейнсианская методология призвана была подвести к выводу, что общественная собственность на средства производства в условиях реального социализма, а также возможность подчинения производства целям социального равенства и благосостояния не содержат в себе каких-либо принципов, определяющих функциональный механизм хозяйствования

Венгерский ученый А. Геде справедливо, на наш взгляд, характеризует методологические позиции кейнсианства как сочетание позитивизма с откровенным идеализмом. «Скрытый позитивизм концепции Кейнса связан с обоими моментами экономической идеологии «социальной технологии»: с одной стороны, он допускает познание частичных взаимозависимостей, которые отчасти могут быть выражены и математически, с другой — гарантирует ограниченность теоретического контекста и его апологетичность, запрет на познание основных законов общественно-экономического движения» 30.

Кейнсианство исходит из того, что форма собственности и цели производства являются объектом «этического выбора», который не может служить объектом науки 31. Функциональный же механизм хозяйства может быть сконструирован сугубо рационалистически, «научно», основываясь на изучении психологии поведения — индивидуальной или коллективной.

Кейнсианская методология предполагает, что и в условиях частной собственности, и в условиях общественной собственности существует лишь один рациональный функциональный механизм — механизм спроса и предложения, регулируемый государством. Этот механизм может иметь либо форму открытой рыночной конкуренции, либо форму «децентрализованного планирования», дополняемого рынком, которое методом итерации (постепенных приближений) решает проблемы ценообразования и распределения ресурсов в конечном счете так же, как конкурентный рынок. Роль государства сводится в основном к воздействию.на долю накоплений в конечном продукте и к перераспределению доходов. Кейнсианство, таким образом, в отличие от «неоклассического» направления передвинуло основную установку буржуазной «критики» реального социализма с проблем собственности на средства производства и целей производства (т. е. с проблем этического «выбора системы») на проблемы эффективности, рациональности хозяйственного механизма. Основным объектом кейнсианских нападок является централизованное директивное планирование как якобы «нерациональное» и не отвечающее тем задачам, которые ставит сам социализм.

Кейнсианская «критика» реального социализма тесно переплетается с концепциями «рыночного социализма» и служит для них одной из методологических основ.

Если «неоклассическая» и кейнсианская методологии акцентируют внимание на внешних формах функционирования рынка (микроанализ) и всего воспроизводства (макроанализ), то институционально-социологическое направление подходит к хозяйственному механизму в аспекте его социально-организационной структуры, факторов и направлений эволюции этой структуры. Это направление не выводит отношения собственности и цели за рамки экономической системы, напротив, оно претендует на анализ взаимодействия разнородных (технических, экономических, социальных, политических) факторов в рамках хозяйственного механизма В то же время общей чертой его методологии служит исходный тезис об универсальной и глобальной конфликтности всякой общественной системы; наличие глобального конфликта усматривается между техническим прогрессом и социальными потребностями (Д. Гэлбрейт), между экономической рациональностью и социальной справедливостью (Хейлбро- нер), между материальным развитием, с одной стороны, культурой и политикой — с другой (Белл), между человеком и окружающей средой (Форестер). Конечным источником этих антагонизмов объявляется имманентная человеческой природе противоречивость.

Тем самым это направление, выступающее против «традиционной» (т. е. «неоклассической» и кейнсианской) теории, в то же время продолжает ее традицию — трактовать противоречия экономической системы как проявление внутренних противоречий человеческой психологии.

Наиболее общим в подходе данного направления к экономической системе социализма (как и к системе капитализма) является принцип технологического детерминизма. Придерживаясь этого вульгарноматериалистического принципа, строение и функции хозяйственной системы определяются непосредственно состоянием техники и обусловленной ею организацией хозяйства; собственность на средства производства при этом является якобы второстепенным фактором.

Согласно этой теории роль технологии не всегда была определяющей; она стала таковой лишь в условиях современного «индустриального общества», когда всюду — в производстве товаров, услуг, в быту — стала господствовать машинная техника. Так методология технологического детерминизма дополняется вульгарным историзмом, эволюционизмом. До эпохи «индустриального общества» экономическая система была объектом «идеологического выбора» (т. е. могла определяться на основе тех «этических» принципов, о которых пишут неолибералы); в современную же эпоху такие понятия, как «капитализм», «социализм», применимы лишь в сфере идеологии и политики. В экономике же повсеместно утвердилась «каста специалистов», орудием господства которой являются «крупные корпорации», образующие «индустриальную систему»; собственники средств производства оказались оттесненными от управления. Так технологический детерминизм дополняется вульгарно-социологическим подходом Согласно данному направлению следующий исторический шаг в эволюцию «индустриального общества» — переход к «постиндустриальному обществу» с господствующим положением науки, сферы услуг, преобладанием культурно-социальных критериев над экономическими. Теоретики данного направления постулируют «конвергенцию» капитализма и социализма как технико-экономических систем при допущении большей или меньшей дивергенции (расхождения) в сфере политики и культуры.

Поскольку институционально-социологическое направление воплощает идеологию буржуазного реформизма, выдвигает на авансцену роль науки и техники, то на первый взгляд представляется, что именно ему (как и направлению социальной технологии в буржуазной социологии) близка методология неопозитивизма. Однако это не совсем так: поскольку отправной точкой концепции данного направления является провозглашение «кризиса современного общества», глобального «кризиса цивилизации» и поскольку представители данного направления видят конечные истоки: этого кризиса в потенциях самого человека, то его методология оказывается весьма близкой к позициям теоретиков не только неопозитивизма, но и «философии жизни».

А. Геде следующим образом характеризует социальную философию экзистенциализма Хайдеггера: «...сущность техники, согласно такому пониманию, — это не что-то техническое, а именно «метафи зика». Конец философии у Хайдеггера отождествляется с мистерией универсального кризиса: так как в сущности техники, по его мнению, выражается и заканчивается «метафизика», так как единственная настоящая опасность, угрожающая человеку, — это техника, то конец «метафизики» у него равнозначен тайне всеобщей заброшенности и закату мира. Тайна неразрешима: «метафизика» угрожает человеку, но принадлежит к его сущности. Грех метафизики состоит в том, что она «забывает о бытии», о первом и последнем вопросе философии, о том, что же такое бытие. Для него конец философии является в то же время началом другой, истинной философии (его собственной), моментом первой и последней возможности думать ненаучно, философски отвернуться от действительности, от объективности познания» 32.

В действительности же мировоззренческая (философская) основа конкретного варианта социальной технологии зависит от того, в рамках какого идейно-политического течения внутри буржуазии этот вариант используется. И сам материал книги А. Геде это подтверждает. Так, социальная технология ортодоксального кейнсианства, будучи в современных условиях консервативно-умеренной, действительно стоит на почве неопозитивизма. Зато значительная часть теоретиков институционально-социологического направления (Гэлбрейт, Белл, Тоффлер и др.), действующих в рамках буржуазного реформизма, исходят из концепции глобального кризиса, порождаемого столкновением технико-экономического начала с началом социально-духовным, рационального с иррациональным, т. е. именно из той позиции, которую разделяет «философия жизни». *

*

*

Буржуазная политэкономия исходит из «природы человека»; при этом споры между различными ее течениями по основным теоретическим и методологическим проблемам сводятся в конечном счете к метафизическим дискуссиям о том, какие цели ставит перед собой человек и каково его «поведение» при достижении этих целей.

«Неоклассическая», неолиберальная и кейнсианская доктрины исходят при этом из «неизменности» природы человека, его целей и форм «экономического поведения». Постулат о «неизменности» обосновывается набором объективно-идеалистических «аргументов» о «вечных» этических принципах, якобы заложенных «свыше», а также субъективистской аргументацией относительно «вечности» принципов человеческого подхода к оценке затрат и результатов.

Этот подход абсолютизирует и ложно истолковывает общеисторические законы производства, объективную и материалистически объясняемую общественную основу всех исторических типов производства.

Институционально-социологическая теория также исходит из некой предвзятой природы человека, однако в отличие от «неоклассической» теории не считает эту природу постоянной 33. Хотя согласно этой теории в человеке заранее заложен некий «набор» мотивов поведения, в зависимости от условий преобладающее значение получают то одни, то другие (индивидуализм либо коллективизм, эгоизм либо альтруизм, предпочтение вещных благ либо социальных и т. д.). Среди этих условий решающее значение придается изменениям в технике. Для этого направления исходными в толковании социалистической системы являются состояние техники и якобы обусловленная этим состоянием социально-экономическая структура общества, организация экономической власти и мотивы поведения составляющих его групп.

Буржуазные теоретики, выдвигающие концепцию «противоречия» между социально-экономической системой социализма и вечной «природой человека», спекулируют на том объективном факте, что человек как общественное существо имеет двойственную природу. С одной стороны, в его развивающемся мышлении и психологии откладывается опыт тысячелетий истории, в основе которого — действие общеисторических законов.

С другой стороны, развивающееся мышление и психология человека отражают опыт исторически определенного способа производства и место данного человека внутри этого способа производства, т. е. его классовую принадлежность и интересы. Общесоциальное существует неотделимо от исторически определенного и классово-специфи- ческого. Этот факт и пытаются вульгарно истолковать теоретики институционально-социологического направления.

В эпоху исторического перехода от одной общественно-экономиче- ской формации к другой позитивные общечеловеческие начала вступают в конфликт с теми чертами личности, которые продиктованы отмирающей формацией вообще, и интересами ее господствующих классов в частности.

Человек новой, восходящей формации несет в себе как общечеловеческие начала, так и те прогрессивные черты, которые были свойственны революционному классу нисходящей формации. Вместе с тем он приобретает ряд существенно новых социальных характеристик и освобождается от ряда старых. В социалистическом обществе ведется целеустремленная работа по «формированию гармонично развитой, общественно активной личности, сочетающей в себе духовное богат ство, моральную чистоту и физическое совершенство» *. Эта работа предполагает, в частности, искоренение нравов, чуждых социалистическому образу жизни, включая частнособственническую психологию и стяжательство, недисциплинированность и др.

Преобразование человека — длительный и сложный процесс; он лишь начинается с преобразования объективных отношений в сфере политики и экономики; переворот в сфере семейных, национальных отношений, в культуре и в мировоззрении в целом происходит значительно медленнее.

* *

*

Выше общие методологические позиции вульгарной буржуазной политэкономии были охарактеризованы как сочетание грубого эмпиризма и идеалистической схоластики. С учетом вышеизложенного эту общую характеристику можно конкретизировать следующим образом.

На уровне описания и систематизации внешних форм хозяйственного механизма — как в отношении капитализма, так и применительно к социализму — вульгарная теория пользуется эмпирическим инструментарием, сочетающим элементы субъективного идеализма, вульгарного материализма и агностицизма, возводя в ранг абстрактных категорий и законов непосредственные буржуазные представления о хозяйственной практике и ее связях. Этот инструментарий в философском отношении может быть охарактеризован как неокантианский и неопозитивистский.

На уровне доктринерского истолкования системы капитализма и социализма, т. е. соединения «категорий» и «законов» на основе определенной доктрины, имеющей прагматическую социальную направленность, эмпиризм уже в большей степени дополняется идеа- листически-схоластическими формалистическими построениями.

Наконец, на уровне апологетического оправдания буржуазных представлений о капитализме и социализме вульгарным теоретикам приходится целиком от эмпирических рассуждений переходить к рассуждениям об «исходных ценностях», «природе человека», «цели жизни» и т. п., где неопозитивизм уже не может служить опорой и где эти теоретики целиком вверяются либо поповскому идеализму (неотомизму), либо откровенному субъективному идеализму — экзистенциализму.

Поэтому в методологии каждого из направлений современной буржуазной политэкономии неопозитивизм сочетается с «философией жизни» либо с неотомизмом. 2.

<< | >>
Источник: Ю. Я. ОЛЬСЕВИЧ, Т. ТРЕНДАФИЛОВ. МЕТОДОЛОГИЯ ФАЛЬСИФИКАЦИЙ. 1987

Еще по теме КРИЗИС ВУЛЬГАРНОЙ МЕТОДОЛОГИИ И ПРОТИВОРЕЧИЯ БУРЖУАЗНЫХ ТРАКТОВОК ЭКОНОМИЧЕСКОЙ СИСТЕМЫ СОЦИАЛИЗМА:

  1. Глава III Методология технологического детерминизма и вульгарного эволюционизма в буржуазных трактовках современного этапа социально-экономического развития социализма
  2. ВУЛЬГАРНО-ЭВОЛЮЦИОННЫЙ ПОДХОД В СОВРЕМЕННЫХ БУРЖУАЗНЫХ ТРАКТОВКАХ СОЦИАЛИЗМА
  3. НЕСОСТОЯТЕЛЬНОСТЬ БУРЖУАЗНОЙ «КРИТИКИ» МАРКСИСТСКО-ЛЕНИНСКОЙ МЕТОДОЛОГИИ В АНАЛИЗЕ ЭКОНОМИКИ СОЦИАЛИЗМА
  4. Глава I КРИЗИС ПОЛИТЭКОНОМИЧЕСКИХ ОСНОВ БУРЖУАЗНЫХ ТЕОРИЙ СОЦИАЛИЗМА
  5. Антикоммунистические аспекты оценки кризиса экономической базы капитализма буржуазными идеологами
  6. 1. БУРЖУАЗНАЯ ИДЕОЛОГИЯ И МЕТОД ВУЛЬГАРНОЙ политэкономии
  7. НЕСОСТОЯТЕЛЬНОСТЬ БУРЖУАЗНЫХ ТЕОРИЙ ЭКОНОМИЧЕСКИХ СИСТЕМ
  8. КРИТЕРИИ СРАВНЕНИЯ ЭКОНОМИЧЕСКИХ СИСТЕМ В БУРЖУАЗНОЙ «КОМПАРАТИВИСТИКЕ»
  9. 1. Концепция «кризиса социализма» как проявление кризиса современного антикоммунизма
  10. Несостоятельность антикоммунистической «критики» экономической системы социализма