<<
>>

§ 2. Опасная метаморфоза. Превращение аргументации из средства познания в способ закрепления заблуждения

  Было бы неверным считать, что все пороки аргументации, ведущие к превращению ее из средства развития познания в способ укоренения заблуждений, выявлены в рамках традиционной логики и сведены в некий законченный список под общим названием «Логические ошибки в аргументации».
Склонность именно таким образом толковать отступления от требований к идеальной аргументации вполне объяснима. Дело в том, что исторически учение о пороках аргументации, равно как и учение о правилах аргументирования надлежащим образом, разрабатывалось по преимуществу в рамках логики и излагалось в тех трудах, которые принято относить к логическим. Сегодня советский читатель может обнаружить сведения о характерных нарушениях правил аргументации скорее всего в разделах учебников логики, озаглавленных «Доказательство и опровержение» [58] или «Логические аспекты аргументации» [52], а также в популярных изданиях, авторами которых являются логики [14; 135].

Однако точка зрения на достоинства и недостатки аргументации, как входящие полностью (или хотя бы главным образом) лишь в сферу изучения логики, неверна. В предыдущем параграфе мы сформулировали характеристики идеального ар- гументатора, которые не могут быть сведены к логическим характеристикам. Напротив, автор склонен думать, что логические требования к аргументации возникают на пересечении гносеологических и этических установок. Рассматривая чисто логический аспект аргументационной деятельности, исследователь отвлекается от множества условий, в которых эта деятельность происходит. Реализуя же установку на рассмотрение аргументации как деятельности человека — именно человека с его целями, эмоциями, ограниченными когнитивными способностями, находящегося под влиянием разнообразных внешних факторов, а не чисто логического субъекта, — мы неизбежно выходим в сферу общих философских, теоретико-аргументационных представлений. Порочность аргументации при таком подходе уже не сводится к нарушению одних только логических правил.

Порочность аргументации есть нарушение требований, предъявляемых к идеальному аргументатору. Скажем, игнорирование права реципиента на свободное познание иногда приводит к использованию аргументатором ложных посылок, хотя логическая форма аргументации может оставаться безупречной.

Когда нарушены правила идеальной аргументации, мы можем назвать аргументацию некорректной, нечестной, неудачной и в этом, весьма широком смысле, порочной. Когда же нарушены требования к аргументации вообще, когда деятельность, выдаваемая за аргументацию, не обладает некоторыми свойствами, обязательными для всякой аргументации (например, когда субъект этой деятельности имеет целью добиться не внутреннего, а внешнего принятия тезиса), мы будем говорить о вырождении аргументации.

Начнем с рассмотрения типов порочной аргументации. Один из источников такой порочности — нарушение гносеологической установки идеального аргументатора. Нарушение это в свою очередь может проявиться в различных формах. Гносеологическая установка идеального аргументатора в случаях реальной прямой аргументации состоит, как было сказано ранее, в стремлении к передаче, распространению истины. Порочность аргументации в этом отношении основывается на стремлении к распространению заведомо ложных мыслей. Вообще для нормального человека преднамеренное распространение лжи не является самоцелью. Побудительными мотивами к такого рода деятельности могут стать особенности характера самого аргументатора. Например, человек, испытывающий удовольствие от того, что ему удается убеждать других в истинности своих утверждений, может не устоять перед соблазном попытаться убедить реципиента в истинности ложного утверждения, если «спортивный интерес» и желание самоутвердиться таким образом окажутся слишком сильными, а гносеологические и нравственные ограничители слишком слабыми. Желание самоутверждения в таких случаях иногда сочетается и с утилитарной заинтересованностью. Умение убеждать в чем угодно, в том числе и во лжи, да еще извлекая при этом выгоду, в Древней Греции преподавалось софистами.

Софист Горгий в одноименном диалоге Платона похваляется, что может обучить человека ораторскому искусству, которое позволит ему получить власть над людьми, склоняя их к принятию выгодных для него, хотя и заведомо неверных, решений. «Далее, я утверждаю, — говорит Горгий, — что если бы в какой угодно город прибыли оратор и врач и если бы в Народном собрании или в любом ином собрании зашел спор, кого из двоих выбрать врачом, то на врача никто бы и смотреть не стал, а выбрали бы того, кто владеет словом, — стоило бы ему только пожелать. И в состязании с любым другим знатоком своего дела оратор тоже одержал бы верх, потому что успешнее, чем любой другой, убедил бы собравшихся выбрать его и потому, что не существует предмета, о котором оратор не сказал бы перед толпою убедительнее, чем любой из знатоков своего дела. Вот какова сила моего искусства и его возможности» [105, т. 1, с. 269—270]. Сам Горгий считает, что искусством этим следует пользоваться осторожно, применять его лишь во благо, однако вряд ли все его ученики соблюдали это требование.

Установка на использование в качестве тезисов аргументационных конструкций лишь истинных утверждений не всегда последовательно реализуется и людьми, обладающими довольно высокими нравственными качествами. Такие люди могут лгать ье из желания самоутверждения или получения выгоды, а из побуждений, которые можно назвать благородными. Вообще говоря, проблема «лжи во благо» является далеко не тривиальной. К. Корсгард, например, таким образом показывает парадоксальность запрета на ложь. Согласно морали здравого смысла мы не можем лгать взрослым, но можем лгать детям. В качестве обоснования такого императива иногда выступают ссылки на то, что дети еще не вполне рациональные существа.

Однако, как справедливо отмечает К. Корсгард, многие взрослые также не вполне рациональны. Если же принцип «не лги» рассматривать не как фундаментальный, а как производный от принципа полезности, то следует разрешить и отеческую ложь взрослым [168, с.

27].

Применительно к рассматриваемой нами проблематике имеет смысл различать два вопроса. Во-первых, вопрос о порочности, нечестности аргументации, и, во-вторых, вопрос о том, оправданно ли для человека лгать, в том числе и аргументировать ложный тезис. Разумеется, человек, сознательно стремящийся к тому, чтобы мысль, которую он считает ложной, была принята реципиентом как истинная, не есть идеальный ар- гументатор, и его аргументация в данном случае нечестна и, следовательно, порочна. Но всегда ли, во всех ли ситуациях человек должен быть идеальным аргументатором, стремиться к этому, несмотря ни на что? Представляется, что такое требование не всегда применимо к человеку. Если в сфере научных исследований ложь недопустима, в области политики ее допустимость проблематична, то в области межличностных отношений она иногда бывает необходима. В тех случаях, когда правдивая информация может причинить моральную травму человеку, подорвать его веру в собственные силы, причинить вред его отношениям в семье, не представляется предосудительным отклонение от правил идеальной аргументации. Многим из нас доводилось оказываться в ситуации, когда мы вынуждены дать ответ на поставленный вопрос, но правдивого ответа дать не можем в силу упомянутых условий и потому из благих побуждений вводим собеседника в заблуждение. Разумеется, из- винительность такого поведения не означает вседозволенности. Есть люди, которые охотно вводят других в заблуждение, получая при этом удовольствие. Человек, вынужденно использующий порочную аргументацию, чувствует себя иначе.

Еще одна разновидность порочности аргументации, связанная с сознательным использованием аргументатором такой аргументационной конструкции, компоненты которой заведомо неадекватно отражают реальность, — приведение заведомо ложных посылок в пользу тезиса, в истинности которого данный аргументатор уверен (случаи использования ложных посылок для обоснования заведомо ложного тезиса принципиально не отличаются от тех, которые были охарактеризованы выше).

Мотивы, побуждающие человека использовать заведомо ложные утверждения в помощь мысли, которую он считает истинной, выразительно описаны С. И. Поварниным. Не всегда мысль, которую мы считаем истинной, находит поддержку у того, с кем мы желаем ею поделиться. С таким положением может примириться не всякий человек. С. И. Поварнин пишет: «...не всякий подумает: „не убеждаешься в истине — ну, значит, Бог с тобой. Сам себе вредишь” или „значит, нечего с тобою и разговаривать”. Иные не так легко примиряются с неудачей; другие — слишком любят ближнего своего, чтобы лишить его истины, и поэтому не прочь пустить в ход, во славу истины, некоторые уловки. Например, почему не подмалевать какого- нибудь факта, не придать ему несколько подробностей, которые судьба забыла ему придать? Почему не смягчить или не усилить краски? И так ли уж вредны маленькие софизмы, если цель хорошая и большая? Подобные любители ближнего и истины рассуждают так: «Вот человек хороший, который не хочет принять истины и барахтается, когда я хочу навязать ему ее. Как оставить бедного в заблуждении? Возьму-ка я себе греха на душу и т. д.”» [ПО, с. 24]. Использование ложных посылок бывает обусловлено не только индивидуальными склонностями аргументатора, но и его социальными обязательствами, профессиональной или иной институциональной принадлежностью. «Аргументатор по обязанности» нередко находится в зависимости от связанных с этим ограничений и поощрений. Система ограничений и поощрений зависит от характера того института, в рамках которого действует аргументатор. Если институт допускает или даже поощряет ложь во имя «благородных» целей, то это не может не сказываться на деятельности отдельных ар- гументаторов. В рамках научных сообществ, как правило, требование приверженности истине достаточно сильно. Что же касается политических партий, то здесь соблюдение подобного требования не столь обязательно, особенно если его нарушения оправдываются искренним желанием расширить или сохранить влияние данной партии. Нужно отметить, что беззастенчивые лжецы среди «аргументаторов по обязанности» встречаются довольно редко, гораздо более распространенное явление — не заведомая ложь, а непродуманность, некритическое восприятие стандартов, используемых в рамках данного института, неразборчивость в выборе оснований.
Субъект аргументации может не отдавать себе отчета в ложности посылок, но и не быть уверенным в их истинности, однако выдвигает их как .нечто непреложное, потому что так принято действовать в рамках данного института. Нечестный аргументатор нарушает не только гносеологическую установку идеальной аргументации, но и ее этическую установку. Он ставит реципиента в неравноправное положение в познании, фактически нарушая его право на истину, распространяющееся не только на обосновываемый тезис, но и на те основания, которые приводятся в его пользу.

Еще один вид сознательного введения реципиента в заблуждение относительно адекватности аргументационной конструкции реальности — это использование заведомо неправильной формы рассуждения. В работах по теории аргументации, а также в работах общегносеологического и логического характера вопросы об истинности утверждений и о логической форме рассуждения, как правило, разделяются. В то время как первые могут быть истинными или ложными, логическая форма рас- -суждения и соответственно демонстрация могут быть правильными или неправильными. Соответствие аргументационной конструкции действительности имеет место, например, в том случае, когда аргументатор осознает, что использует рассуждение, логическая форма которого позволяет переходить от истинных утверждений к истинным. Разумеется, не всякий аргументатор и не во всех случаях рефлексирует над процессом аргументации. Есть люди, которые рассуждают, вообще не зная, что существуют логические формы рассуждений. Однако использование форм рассуждений, которые аргументатор считает неверными, предполагает, что он имеет какие-то представления о них. Эти представления не обязательно могут быть получены .из курса логики. Они могут существовать в виде соображений типа: «Я знаю, что из того, что верно А, еще не следует, что верно В, однако сделаю вид, что следует». По-видимому, стремление человека обманывать другого в таких вопросах стимулировало, особенно на начальном этапе, развитие логики. Вспомним софистов и Аристотеля, который стремился разработать .средства, позволяющие вскрывать софистические уловки и защищаться от них.

Сознательное использование неправильной демонстрации практически не бывает самоцелью. Однако оно служит для того, чтобы достичь принятия реципиентом тезиса, когда в распоряжении аргументатора не имеется достаточного числа посылок, которые позволяли бы вывести тезис путем правильного рассуждения. Мотивы такого рода нечестности — те же, что и при введении в заблуждение реципиента относительно истинности тезиса или посылок.

Формы осуществления такого рода обмана весьма многообразны. К настоящему времени выявлены и имеют название свыше 100 типов дефектности демонстрации. Мы заговорили о дефектности демонстрации в связи с преднамеренным введением в заблуждение реципиента. Между тем любой из дефектов демонстрации может быть как результатом нечестности аргументатора, так и результатом непреднамеренной ошибки. Прежде чем перейти к рассмотрению типов дефектности демонстрации, сделаем еще несколько замечаний относительно нарушений гносеологической и этической установок, проявляющихся в нечестности аргументатора. Очевидно, что честность в аргументации, как и честность вообще, ценится людьми выше, чем ложь. Высокая оценка честности аргументатора характерна и для историко-философской традиции рефлексии над аргументацией. В предыдущем параграфе говорилось об образе идеального аргументатора, который был создан древними философами и привлекает умы исследователей сегодня. Даже софист Горгий в одноименном диалоге Платона говорит, что, хотя искусство красноречия позволяет внушать слушателю какую угодно мысль, в том числе и ложную, им надо пользоваться с осторожностью, для блага людей.

Философом, открыто провозгласившим установку на нечестную аргументацию, был А. Шопенгауэр. В своей работе «Эристика, или искусство побеждать в спорах» он дает советы относительно того, как обманывать реципиента в споре или приводить его в замешательство. Для этого А. Шопенгауэр советует использовать разнообразные виды дефектной демонстрации. А. Шопенгауэр пропагандирует нечестную аргументацию для определенного круга ситуаций. Он считает верность истине неосуществимой или бесполезной в тех случаях, когда тезис ар- 1ументации явно противоречит уже сложившемуся мнению реципиента. А. Шопенгауэр пишет: «...всякому человеку свойственно при совместном мышлении, что стоит ему только узнать,, что чьи-либо мысли относительно данного предмета разнятся от его собственных, то он вместо того, чтобы прежде всего проверить свою мысль, всегда предпочитает допустить ошибку в чужой мысли. Другими словами, всякий человек уже от природы желает быть правым» [146, с. 5]. Вместе с тем он не считает стремление ко лжи ценностью более высокой, чем стремление к правде. Дело в том, что соблюдение установок идеального аргументатора малоэффективно: «Легко соглашусь с тем, что- всегда надо стремиться к правде и что не надо быть пристрастным к собственным взглядам; но откуда знать, будет ли другой человек придерживаться того же мнения, что и мы» [146, с. 10]. «Совсем иное дело, — считает он, — если бы господствовала правда и искренность; но нет возможности ни рассчитывать на них, ни руководствоваться этими принципами, потому что за такие хорошие качества награда бывает весьма плохая» [146, с. 9]. Вообще склонность человека упорствовать в заблуждениях из нежелания показаться неправым столь велика, что прямое выдвижение тезиса, явно противоречащего мнению реципиента, вызывает, как правило, по мнению А. Шопенгауэра, лишь упорное сопротивление реципиента и может лишь укрепить его в таких заблуждениях. Желая убедить кого-либо в истине, находящейся в противоречии с заблуждением, которого он крепко придерживается и которое, следовательно, составляет для него некоторый интерес, не следует прибегать, советует А. Шопенгауэр, к открытой аргументации. Поскольку прямое выдвижение тезиса в таких случаях не приведет к успеху, следует действовать иначе: «...мы должны, наоборот, хранить свое заключение совершенно in petto, изолировать его и выставлять только посылки, но зато полно, ясно и всесторонне. Отнюдь мы не должны выводить сами заключение, но заставить это делать того, кого хотим убедить. Признать это он может потом втайне, сам для себя и с тем большею правдою. Тогда он легче соглашается с истиной, т. к. не будет стыдиться, что его убедили, наоборот — будет гордиться тем, что познал истину и пришел к такому убеждению сам. Так тихо и незаметно должна проникать истина среди людей» [146, с. 69].

О противоречивости позиции А. Шопенгауэра как пропагандиста нечестного спора свидетельствует следующий факт. Го

воря об аристотелевских требованиях к идеальному аргумен- татору, с которым только и стоит вступать в спор, А. Шопенгауэр замечает, что этим требованиям может удовлетворять едва ли один из ста людей. «Что же касается остальных, — пишет он, — то пусть они говорят, что им угодно... и стоит подумать над тем... чему учит одна арабская пословица: „На дереве молчания висит плод его мир”» [146, с. 58—59].

Говоря о взглядах А. Шопенгауэра на аргументацию, представленных в «Эристике», следует иметь в виду, что он рассматривает лишь один из возможных вариантов осуществления аргументационной деятельности, а именно осуществление ее в тех условиях, когда тезис аргументации очевидным образом противоречит уже сложившемуся мнению реципиента и сам аргу- ментатор осведомлен об этом. Поэтому рекомендации А. Шопенгауэра по ведению нечестной аргументации не распространяется на те случаи, когда такое противоречие отсутствует, а распространение истины аргументационным путем в таких ситуациях не сталкивается с трудностями, обрисованными А. Шопенгауэром в «Эристике». Более того, и в тех случаях, когда реципиент заранее настроен против тезиса, честная аргументация способна сыграть и играет немаловажную роль. Во-первых, среди положений, принимаемых нами как истинные, есть немало таких, от которых мы можем сравнительно легко отказаться, если будут представлены достаточно веские доводы против них. Во-вторых, хотя мы и более упорны в отстаивании положений, представляющих для нас значительную ценность (будь то основания нашего мировоззрения или результаты познания, для получения которых мы затратили большие усилия), мы бываем вынуждены отказываться и от них. Это происходит, как правило, не в результате одноразового аргументационного воздействия, а вследствие достаточно длительного и интенсивного давления на наше сознание целого комплекса аргументационных конструкций. Особенно заметно это, когда наступают переломные моменты в развитии сознания индивида или целого общества. Люди в такие периоды отказываются от множества положений, игравших ранее установочную роль в их восприятии жизни, и отказ этот может сопровождаться довольно сильными отрицательными эмоциями.

Вернемся к вопросу о дефектности демонстрации. Как уже говорилось, к настоящему времени описано более ста разновидностей таких дефектов. В руководствах по ведению и оценке аргументации, как правило, можно встретить описание значительно меньшего их числа. Так, В. Греннэн выделяет 33 разновидности дефектов демонстрации [161], В. Ф. Асмус — 10 114], Дж. Чафи — 4 [160]. Предлагаемые типологии дефектов демонстрации весьма разнообразны; часто даже трудно выделить основания, по которым они проводятся тем или иным автором. В. Ф. Асмус, например, выделял ошибку «не следует», .ошибку неправильного умозаключения в доказательстве (в качестве ее разновидности — ошибку чересчур поспешного вывода и ошибку «учетверения терминов»), а также ошибку ложного следования. Дж. Чафи различает ложные аналогии, ложные причины, ложные обобщения и ложные апелляции как основные типы порочности демонстрации. В. Греннэн различает ошибки релевантности, каузальные ошибки, ошибки концептуальной путаницы, семантические, психологические ошибки, ошибки типа «нет прогресса», ошибки очевидности, статистические ошибки и ошибки в логической структуре. Каждый вид ошибок, выделяемый В. Греннэном, имеет еще ряд подвидов.

Характеризуя разновидности дефектов демонстрации, мы считаем возможным выделить два основных их типа. Во-первых, это преувеличение степени правдоподобности рассуждения, во-вторых, приведение иррелевантных доводов. Преувеличение степени правдоподобности рассуждения, преднамеренное или неумышленное, встречается в самых разнообразных вариантах. Это могут быть случаи, когда недемонстративная форма рассуждения выдается за демонстративную или, скажем, низкая степень вероятности заключения при истинности посылок выдается за более высокую. Весьма распространенная разновидность рассматриваемого дефекта — это так называемое «ложное обобщение» (С. И. Поварнин), «ошибка чересчур поспешного вывода» (В. Ф. Асмус), «поспешное обобщение» (Дж. Чафи). Все эти выражения обозначают одно и то же явление, которое здесь будет названо неправомерным обобщением. Механизм неправомерного обобщения состоит в том, что на основании утверждений о наличии определенных характеристик у некоторых представителей или групп представителей какого-то класса делается вывод о наличии данных характеристик у всех представителей данного класса. С. И. Поварнин писал о порочности демонстрации такого рода: «Человек приводит несколько примеров того, что такие-то лица или такие предметы обладают этим признаком. Вроде того, как гоголевский ге- рассуждений делает вывод, что все подобные лица и предметы обладают этим признаком. Броме того, как гоголевский герой видел, что все православные, каких он встречал, едят галушки, и отсюда сделал вывод, что все православные вообще едят галушки, а кто не ест их, тот не православный... Так рассуждаем и мы очень часто, — конечно, в менее наивных формах. Все склонны смазывать под одну краску. Рабочий, — ну. значит, тупой и невежественный нахал или, наоборот, «борец за идеалы человечества», — смотря по нашему мировоззрению и опыту. Видели несколько дурных людей в числе членов какой-нибудь партии — ну, значит, „все они таковы”. Если же к партии влечет сердце — то мы склонны видеть во всех ее членах „умных и честных людей”» [110, с. 101]. В качестве примера неправомерного обобщения Дж. Чафи приводит такое рассуждение молодой девушки: «Мой друг никогда не проявлял реальной заботы о моих чувствах. Отсюда я заключаю, что мужчины бесчувственны, эгоистичны и поверхностны в эмоциональном плане» [160, с. 440]. В рассмотренных случаях неполная индукция выдается за демонстративное (доказывающее) рассуждение. Примером, когда рассуждение малой степени правдоподобия выдается за рассуждение большей степени правдоподобия, может служить такая аргументационная конструкция: «Ученый Н. уличен в подтасовке фактов, это значит, почти наверняка, что все ученые занимаются подтасовкой фактов». К неправомерному обобщению могут быть отнесены и некоторые из дефектов демонстрации, которые В. Греннэн [161] называет ошибками в логической структуре. Так, аргументационная конструкция «Все коммунисты являются социалистами. Все шведы — социалисты. Следовательно, все шведы — коммунисты» может быть понята как неправомерное обобщение, поскольку первая посылка содержит информацию, хотя и неявно выраженную, о том, что некоторые социалисты являются коммунистами, а заключение данной аргументационной конструкции может быть понято как следствие из имплицитного дополнения «все социалисты являются коммунистами», которое представляет собой в данном случае результат неправомерного обобщения. К типу дефектов, состоящих в преувеличении степени правдоподобия рассуждения, относятся и такие традиционно выделяемые дефекты демонстрации, как «ошибки каузальности». Наиболее известная из них «Post hoc ergo propter hoc» — «после этого, значит, по причине этого». Воспользуемся примером В. Греннэна для иллюстрации этой ошибки. Незнакомый с наукой фермер, пишет он, аргументирует так: «Мороз обычно следует за полной луной. Следовательно, полная луна — это причина мороза» [161, с. 343]. Так называемые семантические ошибки, связанные с двусмысленностью терминов, когда эти термины имеют хоть и разные, но в чем-то сходные между собой значения, также имеют в основе преувеличение степени правдоподобности рассуждения. Вряд ли кто-либо всерьез будет выдвигать доводы на основе отождествления таких разных значений слова «ключ», как «ключ, который бьет из-под земли», и «ключ, которым открывают дверь». Иное дело — такие понятия, как справедливость, равенство, демократия, национализация, свобода. Различные значения каждого из этих слов имеют между собой сходство, оказывающееся в некоторых отношениях весьма существенным, и не всегда оправданно игнорировать это сходство, ссылаясь на омонимию. В связи с этим имеет смысл дополнить некоторые традиционные подходы к данному дефекту демонстрации, например те, которые представлены в работах В. Ф. Асмуса и В. Греннэна.

Последний рассматривает в качестве примера аргументационной конструкции, содержащей двусмысленность, следующий: «Соединенные Штаты не являются и никогда не были демократическим государством, следовательно, они не могут критиковать формы правления в других странах» [161, с. 348]. Дефектность данной аргументационной конструкции, считает В. Грен- нэн, обусловлена тем, что термин «демократия» имеет несколько значений. Одно из них предполагает, что государство управляется непосредственно всеми гражданами, как, например, было в городах — государствах Древней Греции около 2500 лет назад. Основатели США не стремились установить демократию в этом смысле. Они создали систему, при которой граждане могут выбирать своих представителей, которые должны отстаи вать их интересы и отвечать перед ними за свою деятельность. В такой системе, где демократическим путем избираются представители, существует, скорее, репрезентативная демократия, чем демократия непосредственного участия. Если посылка рассматриваемой аргументационной конструкции может быть сформулирована как «США никогда не имели и не имеют демократии полного непосредственного участия», то, по мнению В. Грен- нэна, эта посылка будет истинной, но вывод будет неправильным, поскольку из данной посылки не следует, что США должны воздерживаться от критики других стран, пока они не критикуют себя за отсутствие полной демократии непосредственного участия. В США существует репрезентативная демократия и потому они имеют полное право критиковать других за ее отсутствие [161, с. 349]. На наш взгляд, аргументационная конструкция, критикуемая В. Греннэном, может быть понята как содержащая преувеличения степени правдоподобности рассуждения. Если американская демократия оценивается как неполная, имеющая некоторые ограничения и недостатки, то отсюда, хотя и с малой степенью правдоподобия, может быть сделан вывод о том, что США следует воздерживаться от критики ограничений и недостатков, имеющихся в государственном устройстве других стран.

Аргументация Г. В. Плеханова, направленная против национализации земли, сегодня может быть проанализирована иначе, чем это было сделано В. Ф. Асмусом в книге, созданной в 1954 г. Г. В. Плеханов считал в 1906 г., что национализация .земли была экономической основой допетровской Руси и в связи с этим опасался, что национализация земли в ходе революции может привести к реставрации феодальных порядков. В. Ф. Асмус приводит ленинскую критику этого довода Г. В. Плеханова как образец выявления ошибки двусмысленности (учетверения терминов). В. И. Ленин писал следующее: «Поскольку в московской Руси была (или: если в московской Руси была) национализация земли, постольку экономической основой ее был азиатский способ производства. Между тем в России со второй половины XIX века укрепился, а в XX веке стал уже безусловно преобладающим капиталистический способ производства. Что же остается от доводов Плеханова? Национализацию, основанную на азиатском способе производства, он смешал с национализацией, основанной на капиталистическом способе производства. Из-за тождества слов он про

смотрел коренное различие экономических, именно производственных, отношений... Но такая логика есть именно софизм, а не логика, или игра в слова, без анализа экономической основы явлений или экономического содержания понятий» [69, т. 13, с. 13—14]. Уличение В. И. Лениным Г. В. Плеханова в ошибке двусмысленности было вполне правомерным в свете требований традиционной логики. Нельзя в этом отношении упрекнуть и В. Ф. Асмуса, он также имел основания для того, чтобы рассматривать рассуждения Г. В. Плеханова как пример учетве- рения терминов. Между тем наш исторический опыт показал, что опасения Г. В. Плеханова в некоторых отношениях были ненапрасными, национализация в тех формах, которые она привяла в нашей стране, действительно способствовала установлению некоторых элементов азиатского способа производства. Довод Г. В. Плеханова может дискутироваться, но не следует от него отмахиваться лишь на том формальном основании, что юн может быть представлен как содержащий ошибку в демонстрации, традиционно запрещаемую в руководствах по аргументации.

Разновидностью преувеличения степени правдоподобия рассуждения является и так называемый «дамский аргумент». Он состоит в следующем. Имеется множество вариантов ответа на некоторый вопрос. Среди них имеется тот, который по тем или иным причинам больше всего подходит аргументатору. Обосновывает же аргументатор его, ссылаясь на то, что, отказавшись от данного варианта, мы должны будем якобы принять .другой, совершенно противоположный ему. В качестве последнего выбирается самый нелепый и неприемлемый вариант, хотя в действительности имеются и другие. Пример: «Не следует менять нынешний состав правительства — не возвращать же нам Николая и Распутина» [110, с. 104]. Нужно отметить, что «дамский аргумент» чаще «срабатывает» в диалоге, чем в монологической аргументационной конструкции.

Нередко человек, желающий отвергнуть какое-либо утверждение, пытается свести его к некоторой, говоря словами А. Шопенгауэра, «презираемой всеми или неуважаемой категории», основываясь при этом на весьма слабом сходстве или произвольных ассоциациях. Так, в определенного рода аудиториях легко скомпрометировать какое-либо утверждение, объявив его идеалистическим (буржуазным, антисоциалистическим), в других аудиториях — достичь той же цели, отнеся рассматриваемое утверждение к материализму (марксизму, назвав его прокоммунистическим). Вообще говоря, варианты здесь могут быть самыми разнообразными. В современном обиходе такой прием широко известен под названием «наклеивание ярлыков».

Мы пытались показать, что в основе ряда разновидностей дефектной демонстрации лежит преувеличение степени правдоподобия рассуждения не для того, чтобы стереть различия между этими разновидностями или прийти к выводу о неделе* сообразности изучения таких различий. Безусловно, полезным является знакомство с разнообразными классификациями дефектов демонстрации. Такое знакомство помогает человеку распознавать дефекты в аргументации других и избегать их в собственной аргументации. Тем не менее полезно видеть, что в основе многочисленных и на первый взгляд не имеющих между собой ничего общего дефектах демонстрации лежит преувеличение степени правдоподобия рассуждения. Человеку свойственно стремление к преувеличениям, желание получить результат раньше, чем он может быть получен. Многие поддаются соблазну освободить свою голову от трудного скрупулезного анализа, некритично относятся к результатам собственных размышлений. Обычно такого рода склонности срабатывают при наличии заинтересованности в том, чтобы был принят именно этот, а не другой тезис. Они развиваются и укрепляются, когда такая заинтересованность свойственна не только отдельному человеку, но и сообществу, к которому он принадлежит, сообществу, где поощряется обоснование заранее одобряемого тезиса из числа разрешенных посылок любым способом, где дефекты демонстрации легко извиняются при наличии горячей приверженности к нужному тезису. Ситуация, когда исследователь вынужден «крутиться» между множеством заведомо поощряемых тезисов и довольно стеснительным множеством заведомо разрешенных посылок, приводит, как правило, к плачевным результатам в развитии гуманитарного мышления — философского, политического, исторического и любого другого.

Ранее мы выделили два основных типа дефектов демонстрации. Первый из них — тот, который мы до сих пор рассматривали,— характеризуется преувеличением степени правдоподобия рассуждения. Второй тип дефектов, к рассмотрению которого мы приступаем,— приведение иррелевантных доводов, включение в аргументационную конструкцию посылок, не имеющих логической связи с тезисом.

Как правило, люди не используют в аргументации явно иррелевантных посылок, когда отсутствие связи посылки и тезиса очевидно как для самого аргументатора, так и для реципиента. Используются, неосознанно или преднамеренно, лишь такие иррелевантные доводы, которые способны создать иллюзию обоснованности тезиса, побудить реципиента принять его. Широкие возможности для создания такого рода иллюзий открываются в тех ситуациях, когда вопрос о гносеологической, моральной или иной оценки некоторого суждения связывают с вопросом о качествах человека, которому принадлежит данное суждение. Иррелевантные доводы такого рода обычно называют ad hominem или ad personam. Прибегают к ним чаще всего в тех случаях, когда в предмет аргументации включаются взгляды, утверждения, рекомендации, поступки некоторых лиц,

в число которых может входить и сам реципиент. А Шопенгауэр рекомендовал использовать такие доводы, как средство достижения победы в споре. Нужно показать, советовал

А.              Шопенгауэр, что утверждение противника, видимость опровержения которого вы хотите создать, противоречит тому, с чем он согласился раньше, тезисам его секты или школы, и тому, что он сам делает или не делает: «Например, если противник защищает самоубийство, обязательно нужно спросить его, почему он сам до сих пор не повесился, или если утверждает, что Берлин нехороший город и что в нем невозможно жить, спроси его, почему он не уезжает оттуда с первым поездом» [146, с. 35]. Множество примеров иррелевантных доводов приводит в своей книге С. И. Поварнин. Это «чтение в сердцах»: «Вы отстаиваете это положение по каким-то мотивам, потому его не следует принимать»; «довод к городовому»: «Это утверждение ложно, потому что принятие его опасно для государства и общества»; дискредитация утверждающего: «Н.— плохой человек, потому его утверждения ложны». В. Греннэн, специально рассматривая в своей книге ошибки иррелевантности, также видит их главным образом в смешении оценок утверждения с оценками утверждающего. Например: «Профессор Квагмайр говорит, что студенты недостаточно много работают, но Квагмайр сам ленив и потому нет оснований полагать, что он прав в отношении студентов» [161, с. 336—337].

Приведенные примеры довольно красноречиво показывают порочность демонстрации, основанной на смешении оценок утверждений и утверждающего, на смешении гносеологических и прагматических оценок утверждений. Осуждение демонстрации acl hominem и ad personam, проиллюстрированное таким образом, может побудить нас к принятию строгого запрета на любые доводы подобного характера. Строго соблюдая этот запрет, мы, говоря об утверждениях какого-либо человека, не имеем права говорить о качествах этого человека; обсуждая чьи-либо слова, не должны обсуждать мотивы, побудившие его сказать эти слова; мы не имеем права разубедить кого- либо в заблуждениях, вскрывая мотивы этих заблуждений. Если мы попытаемся последовать такому правилу, то вскоре обнаружим, что дело это отнюдь не простое. Кроме того, возникает вопрос, а стоят ли тех усилий, которые мы должны затратить на проведение этого принципа во всех сферах аргументации, те результаты, которые мы в итоге получим? Ведь это должно вести к отказу от множества типов рассуждений, которые буквально пронизывают всю нашу повседневную, да и не только повседневную, аргументацию. Получая некоторую информацию, мы часто интересуемся, каков источник этой информации. Узнавая о том, что Н. сказал то-то и то-то, мы можем поинтересоваться, кто Я. по профессии, где он живет, какова его личная заинтересованность в пропаганде данного утверждения, имеет ли он обязательства по его пропаганде.

Возможно, мы захотим узнать, каков пол, возраст, национальность говорящего, какова его репутация, и знание всех этих факторов может оказать влияние на нашу оценку его утверждений. Правомерно ли утверждать, что всегда и везде такого рода влияние бывает лишь отрицательным и затемняющим суть дела? Ликвидировав такое влияние полностью, не ликвидируем ли мы тем самым один из естественных механизмов предосторожности, имеющий корни в истории развития человеческого общения? Политик, призывающий сограждан ограничить свои материальные потребности в то время как сам он купается в роскоши, вряд ли заслуживает доверия. Если кто- то говорит вам: «Не верьте этому человеку, у него репутация человека нечестного», или: «Голубчик, оставьте вы эту мысль, а то, не дай бог, будете иметь от этого неприятности», или:- «Это честнейший человек, вы можете следовать его советам», то всегда ли вам следует отмахиваться от такого рода аргументации лишь на том основании, что она содержит в себе ad hominem? Нам могут возразить, что в данных случаях речь идет не об истинности или ложности какого-либо суждения, а о целесообразности или нецелесообразности совершения действия, о выработке той или иной линии поведения. Такое возражение правомерно, однако можно привести и другие при меры. «Я. сказал, что А. Известно, между тем, что Я. часто обманывает. Значит, весьма вероятно, что А ложно». В данном случае истинностная оценка утверждения А обосновывается ссылками на личные качества человека Н., которому принадлежит это утверждение. Согласно традиционным канонам данная демонстрация порочна. Однако, посмотрев на нее непредубежденным взглядом, мы можем прийти к выводу, что она правомерна. В самом деле, если Я. часто лжет, то вполне вероятно, что он лжет и в данном случае (разумеется, если данный вопрос относится к тому кругу вопросов, по которым Я. часто лжет). Поскольку вероятно, что Я. лжет в данном случае, вероятно также, что А ложно. Кстати говоря, аргументация, используемая в широко известном парадоксе «Лжец», также представляет собой нарушение запрета на ad personam, ибо от оценки качеств Критянина здесь переходят к оценке его высказывания самого по себе.

Даже такие сурово порицаемые доводы, как «чтение в сердцах», могут быть вполне естественны и уместны в некоторых ситуациях, возникающих в общении между близкими людьми. Нельзя считать заведомо предосудительным обращение одного человека к другому, если отношения между ними достаточно доверительные, с такими, например, словами: «Ты видишь в Я. так много недостатков, потому что обижен на него. Постарайся встать выше своей обиды, это поможет тебе избавиться от преувеличений».

Согласно мнению Г. Джонстона, аргументация ad hominem неизбежна в философии. Ad hominem при этом трактуется в духе епископа Р. Вейтли, который в XIX в. дал следующее определение довода ad hominem: «...в argumentum ad hominem заключение, которое устанавливается, есть не абсолютное и общее заключение по данному вопросу, но относительное и частичное. Это заключение не о том, что «таков факт», но что «этот человек обязан принять то-то и то-то, поскольку оно находится в соответствии с его принципами рассуждения, или соответствует его собственному поведению, ситуации и т. д.» [166, с. 53]. Argumentum ad hominem оценивается Р. Вейтли и Г. Джонстоном как способ демонстрации «не очевидно неправильный», т. е. не всегда неправильный. Более того, Г. Джонстон считает, что философская аргументация не может быть правильной, если она не адресована ad hominem. Аргументация ad hominem противопоставляется им аргументации ad rem. Argumentum ad rem претендует на установление абсолютного и общего заключения вида «таков факт». Его убедительность не зависит от аудитории, от взглядов и принципов того человека, кому он адресован.

Позиция Г. Джонстона нуждается, на наш взгляд, в некоторых комментариях. Необходимо внести уточнения по вопросу о том, что мы понимаем под ad hominem. Если ad hominem —¦ это адресованность аргументации человеку, предполагающая учет особенностей человеческого восприятия и вообще поля аргументации, то нужно признать, что такое требование является общим для всех типов аргументации, а отнюдь не специфическим для философии. Поле аргументации учитывается даже в работах по математике, где вводятся, разъясняются понятия, если они не считаются общеизвестными для той аудитории, на которую работа рассчитана, даются ссылки на результаты, изложенные в других работах, и так далее. Апелляция к последовательности во взглядах, составляющая, по Р. Вейтли, характерную черту argumentum ad hominem, также является достаточно широко распространенной и не ограничивается во взглядах. Требование последовательности, выражаемое в формуле «Вы должны принять это, потому что приняли то», лежит в основе многих аргументационных конструкций, обычно не относимых к ad hominem и широко используемых в естественных и точных науках.

Если ad hominem понимается как апелляция к качествам утверждающего для оценки его утверждений, то философия также вряд ли находится здесь в особом положении по сравнению с другими родами исследовательской деятельности. Говоря так, мы имеем в виду прежде всего нормативный аспект, сферу должного, которая, к сожалению, отнюдь не всегда совпадает со сферой сущего. Аргументация типа «Не стоит принимать всерьез взгляды буржуазных философов, потому что их замысел, конечная цель — сохранить господство эксплуататорских классов», некогда довольно широко практиковавшаяся, не может, по глубокому убеждению автора, считаться допустимой в серьезном философствовании. Нормальная философская аргументация не переходит «на личности» указанным выше образом. Вместе с тем утверждение о большей ориентированности философии на человека по сравнению, скажем, с естественнонаучными дисциплинами имеет свои основания. Они состоят в том, что в философии сравнительно мало аргументационных конструкций унифицированного вида, принимаемых практически всеми членами сообщества. Принятие или отвержение того или иного философского тезиса в значительной степени зависит от индивидуальности реципиента, не в последнюю очередь от того, что связано с воздействием на эмоциональнонравственную сферу личности.

Нужно иметь в виду, что ad hominem, традиционно понимавшийся как апелляция к качествам утверждающего для оценки утверждения, приобрело у Г. Джонстона другой смысл — как адресованность аргументации человеку. Под влиянием Г. Джонстона такое понимание ad hominem получило известное распространение в современной теории аргументации (хотя его нельзя считать общепринятым). В этих условиях для обозначения апелляции к качествам утверждающего как к основанию оценки утверждения стали использовать термин ad personam [см., напр., 58].

В любом случае использование «довода к личности» (независимо от того, называется ли он ad hominem или ad personam) в демонстрации ставит нас перед вопросом. Это вопрос о том, должен ли существовать универсальный запрет на довод к личности и если нет, то в каких случаях такой довод разрешается, а в каких запрещается. Сторонники универсального запрета иногда обосновывают его ссылкой на то обстоятельство, что посылки и тезис не должны относиться к разным уровням действительности, ибо для каждого уровня должны существовать свои концептуальные рамки и способы изучения, за которые не следует выходить. По-видимому, такая позиция не всегда оправдана. Об этом свидетельствуют приведенные ранее примеры доводов личности в определенных сферах и ситуациях человеческого общения.

Вместе с тем склонность использовать довод к личности, развиваемая под влиянием множества факторов как индивидуального, так и социального характера, создает серьезные опасности. Это опасность использования таких доводов к личности, которые иррелевантны, опасность преувеличения степени правдоподобия демонстрации, а также опасность использования этически и прагматически неприемлемой аргументации. Как говорилось выше, не все доводы ad personam являются ирре- левантными, однако такова значительная часть их. Возникает вопрос, в каком случае довод иррелевантен, а в каком не является таковым. Представляется, что в решении этого вопроса большую помощь может оказать выявление имплицитного дополнения к аргументационной конструкции, которое играет роль разрешения (warrant) в смысле С. Тулмина. Иррелевантными имеет смысл считать те аргументационные конструкции, которые имеют явно ложное имплицитное дополнение. Если имплицитное дополнение истинно или правдоподобно, то аргументационную конструкцию не следует считать иррелевантной. Последнее не означает, что такая аргументационная конструкция является правильной. Для нее может быть характерно преувеличение степени правдоподобия рассуждения, однако это уже дефект другого рода. Так, в цитируемом выше примере Греннэна с ленивым профессором Квагмайром, утверждению которого о том, что студенты мало работают, нельзя доверять, имплицитным дополнением является суждение: «Всякий ленивый человек всегда лжет» (или: «Ленивый человек не может правильно судить о других»). Данное имплицитное дополнение явно неверно, и довод, следовательно, иррелевантен. Далеко не во всех ситуациях можно однозначно определить имплицитное дополнение и однозначно решить вопрос о его истинности. Предлагаемый здесь способ — это лишь один из возможных вариантов.

Заметим, что многие доводы к личности, не будучи иррелевантными, являются этически неприемлемыми. Так, если даже «чтение в сердцах» адекватно отражает реальное положение дел (например, утверждение типа: «Вы не соглашаетесь со мной, потому что самолюбие мешает Вам признать очевидную истину»), то такого рода довод, примененный в неподходящей ситуации, например, в публичной дискуссии, может быть оценен как оскорбительный и являющийся показателем низкой аргументационной культуры самого аргументатора. Ведь этическая установка идеального аргументатора предполагает отношение аргументатора к реципиенту как к равному себе. «Читая в сердцах», мы фактически отказываем реципиенту в способности объективного взгляда на рассматриваемый вопрос, в то время как себя считаем имеющими такую способность. Довод к личности опасен и своим психологическим эффектом. Он может настроить реципиента против аргументации, против тезиса (даже если этот тезис верен), когда реципиент воспринимает довод к личности как обидный для себя. В других случаях, когда довод к личности принимает характер, лестный для реципиента («подмазывание аргумента» в терминологии И. Поварнина), это может побудить реципиента принять ложный тезис, настроив его на некритический по отношению к аргументации лад. Аргументация такого рода обычно содержит замечания типа: «Вы как умный (проницательный, осведомленный, эрудированный, непредвзятый, благородный и т. п.) человек не можете не согласиться, что...». В этих случаях довод к личности создает условия для преувеличения степени правдоподобия рассуждения, когда стирается грань между «иногда» и «всегда», «часто» и «всегда», «иногда» и «часто».

Таким образом, известная осторожность, предлагаемая здесь в отношении универсального запрета на доводы к личности, вовсе не означает, что автор всегда оправдывает эти доводы. Более того, опасности, связанные с чрезмерным увлечением доводами к личности и родственными им, а также со снисходительностью к такого рода доводам, гораздо более серьезны, чем возможные отрицательные последствия излишней академичности и непредвзятости в аргументации. Человек, категорически отвергающий любые разновидности этих доводов, может казаться излишне простодушным, он тратит много сил на разбор утверждений того, кто этого не заслуживает. И все же такой человек представляется гораздо привлекательнее, чем тот, который беззастенчиво пользуется доводами к личности, «чтением в сердцах», объявляя фактически не заслуживающими доверия и не способными к истинному суждению всех, кто с ним расходится во мнении, и наделяет всяческого рода достоинствами лишь себя и своих единомышленников. Образ такого аргументатора просматривается за заявлениями о том, что та или иная научная концепция неприемлема в силу политических или религиозных взглядов ее автора или же вследствие ассоциаций с «вредными» философскими или мировоззренческими представлениями; образ такого аргументатора просматривается за намеками на то обстоятельство, что данное суждение не должно приниматься во внимание в силу национальной (партийной, профессиональной, возрастной) принадлежности его автора. Если мы попытаемся количественно оценить соотношение между первым (чрезмерно академичным) типом аргументатора и вторым (беззастенчиво апеллирующим к личности), то увидим, что соотношение это в действительности складывается явно в пользу последнего. Мы буквально утопаем в доводах к личности, подаваемых иногда в более или менее замаскированном виде. Такого рода доводы находят благодатную почву в политике, засоряют наше повседневное общение, могут уродовать философскую аргментацию, аргументацию гуманитарных наук, проникать в естествознание. Привычка пользоваться доводами к личности ведет к дисквалификации аргументатора — ведь использование такого рода доводов требует гораздо меньших интеллектуальных усилий, чем рассмотрение существа дела, поиск релевантных и достаточно надежных оснований для того или иного тезиса. Своеобразный парадокс состоит в том, что тот, кто склонен обвинять других в неспособности к объективному суждению (а в этом нередко заключается сущность доводов к личности), прежде всего сам страдает этим недостатком.

Итак, мы рассмотрели дефекты аргументации, связанные с отказом аргументатора от приверженности истине или ее поиску, стремлением сознательно ввести реципиента в заблуждение, с использованием заведомо неправильной демонстрации, а также с непреднамеренными ошибками в оценке логической связи между элементами аргументационной конструкции.

Наличие такого рода дефектов затрудняет выполнение аргументацией познавательных функций, ведет к опасной метаморфозе — превращению аргументации из средства познания в средство распространения и укрепления заблуждения. Мы не рассматривали специально такие явления, как непреднамеренные ошибки аргументатора в тезисе и посылках, т. е. выдвижение ложного тезиса или ложных посылок вследствие заблуждения. Отличаясь коренным образом от преднамеренной лжи по своим мотивам и вообще по этическому содержанию, дефекты такого рода выполняют сходные с нею функции в гносеологическом отношении. Рассматривавшиеся дефекты аргументации так или иначе относились к неадекватности аргументационной конструкции отражаемой ею реальности. Не менее важным, однако, является для аргументатора и отношение «аргументационная конструкция — реципиент». Игнорирование аргументатором возникающих здесь вопросов или неверное их решение могут стоить ему успеха аргументации даже в тех случаях, когда тезис и посылки истинны, логическая структура аргументации правильна, а намерения аргументатора честны и благородны. Препятствием для осуществления аргументацией надлежащей роли в познании становятся в этом случае коммуникативные просчеты аргументатора, доходящие иногда до полной коммуникативной беспомощности. Предпосылкой того, чтобы аргументация служила средством распространения и поиска истины, является учет поля аргументации субъектом, ее осуществляющим. Напомним, что понятие поля аргументации, введенное в первой главе, охватывает взгляды реципиента, его мнения, предпочтения, знания, интеллектуальные возможности и эмоциональные установки, относящиеся к предмету аргументации и так или иначе работающие при восприятии и оценке аргументационной конструкции. Для успеха аргументации, разумеется, недостаточно лишь желания учитывать поле аргументации, необходимо еще и умение это делать, а также наличие условий, позволяющих это умение реализовать в том или ином конкретном случае. Человек, аргументирующий перед малознакомой или непривычной для него аудиторией, подвергается гораздо большему риску несоответствия аргументационной конструкции полю аргументации, чем когда выступает в привычной аудитории и в привычных для него условиях. Поскольку целью подлинной аргументации является внутреннее принятие тезиса, цель эта недостижима без понима-. ния реципиентом тезиса. Более того, успешной аргументация может считаться лишь в том случае, когда реципиент понимает не только тезис, но и аргументационную конструкцию в целом со всеми ее компонентами. Дефектность аргументации в этом отношении может состоять в том, что аргументационная конструкция оказывается несоответствующей логическим возможностям реципиента, уровню и характеру его информированности по относящимся к делу вопросам или вызывает у реципиента отрицательные эмоции. Любое из этих обстоятельств и все они вместе могут привести к тому, что реципиент не сможет или не пожелает понять аргументацию. В то время как задача идеального аргументатора — достичь как можно 45олее глубокого понимания реципиентом аргументационной конструкции, аргументатор, поведение которого отклоняется от идеального в этом плане, может довольствоваться весьма поверхностным восприятием аргументационной конструкции реципиентом, а в крайних случаях — согласием последнего с тезисом при отсутствии действительного понимания его.

Понимание аргументации реципиентом — необходимое условие успешности аргументации, но это условие недостаточное — ведь даже поняв аргументацию, реципиент не всегда ее принимает. Дефектность аргументации в этом смысле — это не дефектность ее вообще, а неприспособленность именно к данному реципиенту. Реципиент может не принять тезис аргументации или ее посылки (все или некоторые из них), не принять способ демонстрации. Нередко случается, что реципиент не согласен с той оценкой степени обоснованности тезиса посылками, которая дается аргументатором. Причиной последнего, так же как и причиной непринятия тезиса при согласии с посылками, может быть неудачный выбор аргументатором имплицитных дополнений к аргументационной конструкции. Когда -мы говорим о выборе в данном отношении, то, разумеется, не имеем в виду, что человек, прежде чем аргументировать, пересматривает ряд возможных имплицитных дополнений и сознательно выбирает те из них, которыми будет пользоваться. Как правило, аргументатор сознательно выбирает явные посылки, в то время как имплицитные дополнения не осознаются им самим,— они формулируются явно, если встает вопрос о правомерности перехода от посылок к тезису. Неудача в использовании того или иного имплицитного дополнения в аргументации, адресованной данному реципиенту, проявляется в непризнании реципиентом правомерности такого перехода. Например, аргументация вида:              «Это решение безусловно пра

вильное, потому что отвечает интересам такого-то класса» — имеет в качестве имплицитного дополнения суждение о том, что все решения, принимаемые в интересах данного класса, правильные. Если реципиент принадлежит к другому классу или считает, что политические решения должны учитывать интересы всех классов, данное имплицитное дополнение будет для него неприемлемым и принятие аргументации не будет достигнуто. Аналогичным образом может проваливаться аргументация, содержащая в качестве имплицитного дополнения представления о непогрешимости того или иного авторитета, политической линии, школы и тому подобного, если эти представления не разделяются реципиентом. Человек, привыкший аргументировать в рамках определенной школы (научной, философской, политической), где складывается система разделяемых всеми имплицитных дополнений, может оказаться в затруднительном положении, арументируя вне своей школы.

Неэффективность аргументации бывает обусловлена и отрицательным психологическим воздействием ее на реципиента. Такого рода воздействие может состоять не только в том, что аргументационная конструкция раздражает реципиента, что какие-то утверждения воспринимаются им как обидные, но и в недостаточной заинтересованности реципиента, например, когда демонстрация воспринимается им как чрезмерно подробная.

Абсолютный успех аргументации, когда реципиент принимает посылки, тезис, демонстрацию именно в том качестве, в каком их представляет ему аргументатор, встречается довольно редко в обыденной аргументации, в аргументации по политическим и философским вопросам. В точных науках, где имеются унифицированные стандарты аргументирования по многим вопросам (например, способы доказательства теорем, экспериментального обоснования), абсолютный успех аргументации такого рода имеет место гораздо чаще. Отсутствие абсолютного успеха аргументации в гуманитарных областях нельзя считать ее большим дефектом. Реально успешной здесь может считаться аргументация, в результате которой реципиентом принимаются хотя бы некоторые утверждения аргументатора, получает положительную оценку общая направленность или способ демонстрации.

В первой главе упоминалось о таком требовании к идеальному аргументатору, как требование рациональности. Не претендуя на всеобъемлющую характеристику рациональности, автор считает возможным принять характеристику рационального аргументатора Дж. Вудсом как минимальное требование к рациональному аргументатору. Напомним, что требование это состоит в том, что рациональный аргументатор должен делать вывод или принимать решения по рассматриваемому вопросу в минимальное время и пользуясь минимумом когнитивных источников. Нарушение требования рациональности само по себе еще не делает аргументацию средством распространения и укрепления заблуждения. Тем не менее оно отрицательно сказывается на выполнении аргументацией познавательных функций. Иллюстрацией к нарушению требования рациональности может служить широко известная, упоминаемая во множестве традиционных руководств по аргументации ошибка чрезмерного обоснования.

Рассмотренные дефекты аргументации встречаются в реальной аргументационной деятельности в самых разнообразных сочетаниях. Так или иначе, все эти пороки могут присутствовать в аргументации, которая хоть и является дефектной, но все же остается аргументацией в силу специфичности своей языковой реализации, стремления аргументатора к принятию тезиса реципиентом, а также в силу признания аргументатором реципиента как относительно свободного в принятии этого

тезиса. Нередко мы встречаемся с формами вербального воздействия, сходными с аргументацией по своей логической структуре, но не имеющими хотя бы одного из двух последних названных признаков. Субъект таким образом организованного речевого воздействия может не иметь целью внутреннее принятие тезиса или же не рассматривать реципиента как свободного относительно принятия тезиса. Такого рода способы вербального воздействия оправданно будет называть вырожденной аргументацией или псевдоаргументацией.

Рассмотрим разновидности вырождения аргументации, для которых характерно отсутствие стремления субъекта (псевдо- аргументатора) к внутреннему принятию тезиса реципиентом. Некоторые характерные примеры такого рода рассуждений связаны с именами софистов. Известно, что софисты, пользуясь различными хитроумными способами, строили рассуждения, заключениями которых являлись заведомо ложные и неприемлемые суждения типа: «Отец человека — собака» или «Человек имеет рога». Будучи людьми безусловно проницательными, софисты не могли всерьез рассчитывать на внутреннее принятие утверждений такого рода, на то, что какой-нибудь человек искренне поверит в их истинность. Цель софистов в таких случаях заключалась в ином: в том, чтобы привести собеседника в замешательство, поставить его в тупик, продемонстрировать собственное искусство или, говоря словами Аристотеля, показаться мудрым. Между тем логическая структура софистических построений совпадает с аргументационной. Вспомним в связи с этим один из известных софизмов, приведенных в платоновском «Эвтидеме». Софист спрашивает у своего собеседника, есть ли у него собака. Получив положительный ответ, он спрашивает, есть ли у нее щенята. И снова следует утвердительный ответ. «А их отец, конечно, собака же?» — спрашивает софист. «Конечно»,— отвечает собеседник. Затем выясняется, что и отец щенят принадлежит этому человеку. После чего следует вывод софиста: «Значит, этот отец — твой, следовательно, твой отец — собака, и ты — брат щенят» [106, с. 146—147]. В основе данного софизма лежит рассуждение: «Отец щенят — собака. Этот отец — твой. Следовательно, твой отец — собака». Это рассуждение само по себе неправильное, но его правомерно рассматривать не как дефектную аргументацию, а как аргументацию вырожденную, поскольку есть все основания полагать, что софист в данном случае не имеет реальной цели убедить собеседника в том, что его отец — собака, и в самом платоновском диалоге собеседник не соглашается с этим выводом. Софисту, однако, удалось продемонстрировать свое искусство и поставить собеседника в затруднительное положение, заставить его усомниться в последовательности собственных утверждений.

Псевдоаргументация с целью поставить реципиента в затруднительное положение, когда добиться внутреннего приня-

ЮО

тия им тезиса заведомо невозможно, достаточно часто встречается в споре, особенно в тех его видах, которые, пользуясь терминологией С. И. Поварнина, можно назвать «неджентльменскими». Это могут быть доводы к личности, ставящие под сомнение компетентность оппонента, всевозможные ложные безответственные намеки. Эффективным псевдоаргументацион- лым воздействием на оппонента с целью заставить его выйти дз спора является «довод к городовому». Вот как описывает С. И. Поварнин условия и характер применения этого псевдо- аргументационного воздействия: «Сначала человек спорит честь честью, спорит из-за того, истинен ли тезис или ложен. Но спор разыгрывается не в его пользу — и он обращается ко властям предержащим, указывая на опасность тезиса для государства или общества и т. д.» [110, с. 58]. Характер общества, государства может меняться, конкретное содержание «довода к городовому» тоже, но суть остается прежней: «Ваше заявление направлено против Его Императорского Величества»; «Вы используете антиреволюционные доводы»; «Вы не верите вgt; успехи реального социализма, Вы антисоветчик»; «Вам не нравятся наши порядки — уезжайте отсюда». «Все равно,— считал С. И. Поварнин,— какие власти: старого режима или нового, «городовые» или «товарищи»,— название такого приема одно и то же: «призыв к городовому». И суть одна и та же: приходит какая-нибудь «власть» и зажимает противнику нашему рот. Что и требовалось доказать. Спор прекратился и «победа» за нами. — Для того, чтобы применить подобную уловку, требуется, конечно, очень невежественная голова или очень темная совесть» [там же].

Кроме «призыва к городовому», имеющего целью лишь прекратить спор, С. И. Поварнин выделял так называемые «палочные доводы». Эти доводы используются тогда, когда псев- доаргументатор не довольствуется молчанием противника, а стремится достичь внешнего принятия тезиса, заставить противника хотя бы на словах согласиться с ним из страха. Вновь воспользуемся примером С. И. Поварнина: «Во времена инквизиции были возможны такие споры: вольнодумец заявляет, что «земля вертится около солнца»; противник возражает: «а вот в псалмах написано: Ты поставил землю на твердых юсновах, не поколеблется она в веки и веки.— Как вы думаете,— спрашивает он многозначительно,— может Св. Писание ошибаться или нет?» Вольнодумец вспоминает инквизицию и перестает возражать. Он даже для большей безопасности обыкновенно «убеждается»: иногда даже трогательно бла- тодарит «за научение». Ибо «сильный», «палочный довод», вроде стоящей за спиной инквизиции, для большинства слабых •смертных естественно неотразим и «убедителен» [110, с. 59]. И еще одна иллюстрация: «Не так давно, когда на митингах преобладали «товарищи большевики», бедным «буржуям» в ¦спорах приходилось иногда плохо. «Это написано в распоряжении Исполнительного Комитета и т. д., а вы говорите это изменническая мысль. Значит в Комитете изменники?» —1 «Товарищи» слушатели мрачно слушают, что ответит буржуй... Вдали прохаживается милиционер, только что закусивший в доме Кшесинской... «Да я ничего не говорю... Да я так, к слову... Оно конечно»11 [110, с. 59—60].

Стремление к достижению внешнего принятия тезиса реципиентом может быть вызвано не только чересчур рьяной приверженностью псевдоаргументатора к тезису и желанием получить в любых ситуациях подтверждение своей правоты, но и, как это ни парадоксально, равнодушным отношением псевдоаргументатора к тезису. Последнее имеет место тогда, когда человек в силу своих обязанностей должен пропагандировать определенного рода тезисы, пользуясь при этом заранее установленным набором доводов. Условия осуществления этой деятельности таковы, что псевдоаргументатор не является перво-' открывателем истинности тезисов, их истинность уже объявлена и освящена некоторым могущественным субъектом, существует механизм порицания, а возможно, и наказания тех, кто- выражает несогласия с этими утверждениями. Субъект, выступающий пропагандистом такого рода знаний в силу своих обязанностей, может не очень-то задумываться о содержании тех утверждений, которые произносит, о соответствии их действительности. Естественно, что его вполне устраивает и столь же безразличное отношение реципиента к тому, что говорится, лишь бы реципиент демонстрировал в нужные моменты внешнее принятие псевдоаргументации такого рода. Многочисленные примеры подобного рода вырождения аргументации можно было до недавнего времени (да и сейчас еще можно) встретить в преподавании общественных наук, и в частности, в преподавании философии. Многим не по наслышке знакома ситуация, когда преподаватель произносит некие имеющие видимость аргументации тексты — наборы предложений, соединенных словами «следовательно», «поэтому», даже не ставя цель добиться внутреннего принятия их аудиторией: ему достаточно, чтобы данный набор фраз или ему подобный воспроизводился студентами на экзамене. «Аргументация по обязанности» происходит здесь в спокойной обстановке, когда аргументатор и спокойный реципиент если что-то и понимают, то не подают вида, соблюдая правила игры. Механизм наказания за несогласие действует в обществе вне и помимо аргументатора, и сила устрашающих примеров такова, что они заранее лишают реципиента желания противоречить, а псевдоаргументатора — необходимости прибегать к «палочным доводам».

Отношения между аргументатором и реципиентом могут сложиться и не столь спокойно, если механизм устрашения несогласных недостаточно силен или реципиент оказывается непокорным. Вырождение аргументации в этих условиях иногда принимает вид лишения реципиента свободы выбора самим: псевдоаргументатором, т. е. реципиент рассматривается субъектом как находящийся в сфере жесткого контроля со стороны .последнего. Неважно, каковы мотивы такого псевдоаргумента- тора, каковы его цели — главное, что он нарушает фундаментальный принцип подлинной аргументации: рассмотрение реципиента как обладающего свободой в принятии тезиса. Реципиент здесь обязан признать тезис не потому, что признал посылки, он обязан признать тезис сам по себе. Псевдоаргумен- тационная конструкция выступает здесь не как средство, побуждающее реципиента принять тезис, но как средство облегчить его принятие, и без того необходимое.

Факторы, обусловливающие превращение аргументации в способ закрепления заблуждения, весьма многообразны. Значительную роль играют здесь индивидуальные характеристики человека, его склонности, этические принципы, интеллектуальные способности. Вместе с тем нельзя не учитывать и роли социальных факторов — обстановки в той социальной среде, где формируется аргументатор и где протекает его деятельность. Один из мощных факторов, способствующих вырождению аргументации или широкому распространению дефектных форм аргументации, это жесткие ограничения на свободу аргу- ментатора, существующие в обществе. Эпоха политической диктатуры, сопровождаемой политизацией всех областей жизни, всех сфер познания, создает благоприятные условия для развития различного рода вырожденных и дефектных форм аргументации в философии, науке, обыденной жизни. В этих условиях та или иная философская позиция квалифицируется как политическая, возникают термины типа «меныневиствующий идеализм». Последний, как мы могли прочитать в книге Л. Звонова, изданной в 1932 г., трактуется как служащий «...методологической основой особенно «левого» оппортунизма, отличающегося пустозвонной фразой, бюрократическим измышлением всяких прожектов и схем, подменой живой осмысленной практической деятельности кабинетным мудрствованием, конкретной политики декретным творчеством, бессодержательной ура-революционной фразой. Меньшевиствующий идеализм, несомненно, теоретически помогает контрреволюционному троцкизму, ибо Троцкий всегда отличался всеми качествами прежде всего схематика и формалиста, надумывающего одну схему за другой, один проект за другим» [50, с. 28]. В книге Л. Звонова представлен довольно типичный образец «классово-бдительного» аналитика, который не довольствуется распространением принципов классовости и партийности на политику и философию, но распространяет его также и на науку: «Классовая борьба находит всегда политическое выражение в борьбе партий, на фронте науки — в борьбе направлений... Идея «беспартийности» враждебна пролетариату, ибо под флатом «беспартийности» буржуазия борется с пролетариатом. Вспомним, как во время кронштадтского мятежа контрреволюция выбросила лозунг за „беспартийные советы"...» [50, с. 30—31].

А. Залкинд, желая (быть может, искренне) поскорее поставить на службу пролетариату такую науку, как психоневрология, разоблачает в статье «Нервный марксизм или — паническая критика?» «аполитизм» и «внеклассовость» психоневрологических данных буржуазной науки. «Как, с этими, «внеклассовыми», психоневрологическими истинами, может пролетариат приступить к практическому строительству — представить себе довольно трудно, так как в приведенных соображениях материала для психоневрологического классового оптимизма, как видим, маловато»,— пишет А. Залкинд [49, с. 261]. В приведенных словах достаточно отчетливо просматривается схема рассуждения такого типа: если некоторая истина не в интересах пролетариата, то она — не истина. Аналогичный прием используется в статье А. М. Деборина «Проблема времени в освещении акад. Вернадского», где естественнонаучное и философское рассмотрение проблемы времени также связывается с жизненными задачами пролетариата. Представления о сжатии времени обосновываются тем, что пролетариату для окончательной победы социализма необходимо догнать и перегнать капиталистические страны в технико-экономическом отношении. «Для осуществления этой жизненной задачи,— пишет А. И. Деборин,— и необходимы быстрые темпы развития. Чтобы догнать и перегнать, т. е. пройти известное расстояние в нашем развитии, необходимо сократить, сжать время... Говоря об ускоренных темпах нашего строительства, мы имеем в виду реальные процессы движения и изменения, которые должны быть осуществлены в пространстве в течение ускоренного, сжатого времени. Время, стало быть, неразрывно связано с движением и пространством, являясь формой изменения и движения материи» [41, с. 566—567]. В. И. Вернадский писал в ответной статье «По поводу критических замечаний акад. А. М. Деборина»: «...я считаю вхождение в нашу научную мысль употребляемых им [Дебориным.— А. А.] приемов философской и теоретической критики вредным и опасным явлением, ослабляющим научную работу нашей страны в мировом ее выявлении» [29, с. 396]. Предостережение В. И. Вернадского, однако, уже не могло возыметь действия. Аргументационное клише: «Если суждение А не отвечает интересам пролетариата, то оно ложно» во многих случаях заменялось более решительным и зловещим: «Если суждение А не отвечает интересам пролетариата (или не подтверждает возможности выполнения им поставленных задач в поставленные сроки), то человек, утверждающий, что А, злоумышленник». Данная схема активно использовалась в рассуждениях о вредительстве в науке. Вот что писал, например, Э. Кольман — один из тех, кто в этот период успешно делал карьеру на данном поприще: «Понятно, что по своему специальному содержанию вредительские теории, скажем, в ихтиологии (рыбоведении) ничего общего не имеют с вредительством в теории балансоведения, но в конечном счете социальный смысл их один и тот же. Ученые-ихтиологи, как, например, Назаровский, «доказывают», что естественные законы размножения рыб таковы, что никак нельзя выполнить пятилетку в рыболовстве, и тут же дают указания о месторождениях отдельных видов рыб, искаженные так» чтобы, руководствуясь ими, советское рыболовство действительно получало уменьшенные уловы. ...Из многочисленных примеров вредительской теоретической работы особенно выдается своей яркостью случай с «соломенными миллиардами» Вишневского, одного из ближайших соратников Громана, руководившего до последнего времени составлением сводного сельскохозяйственного баланса в Госплане СССР. Благодаря принятому Вишневским методу оценки, продукция соломы и сена оказалась равной двум третьим стоимости зерновых, а в 1929/30 году равной почти 100%. Эти статистические махинации имели целью преуменьшить наши достижения в области индустриализации страны, дать базу для известных теорий об «убыточности» и «деградации» нашего сельского хозяйства и, в случае их принятия в основу построения контрольных цифр,, расстроить наше планирование» [60 с. 74—75].

Приведенные примеры относятся ко времени, когда порочу ность аргументации, связанная с политизацией всех сфер жизни общества, проявлялась в наиболее резкой форме и развивалась на фоне трагических обстоятельств общественной жизни. Тем не менее способы рассуждений, характерные для приведенных примеров, используются и сегодня. Разумеется, содержание их видоизменилось, их использование не общеобязательно и не столь широко, звучание их не столь зловеще. Но и сегодня достаточно много людей строят свою аргументацию, ссылаясь для подтверждения того или иного суждения, на задачи, поставленные последним съездом партии, на слова, сказанные тем или иным руководителем (хотя и совсем по другому поводу) , там, где такого рода ссылки совершенно излишни, где речь должна вестись лишь об установлении факта или об индивидуальной моральной оценке. Схема типа: «Данное утверждение неверно, потому что не соответствует задачам, составленным последним съездом (интересам перестройки; задачам воспитания молодежи; не нравится нам и одобряется нашими недругами и т. п.)» — имеет достаточно широкое хождение и по сей день.

На отрицательные последствия идеологического и политического вмешательства в научную и философскую аргументацию обращается внимание в современных исследованиях по теории аргументации. Так, М. В. Асатрян пишет: «Дискуссии достигают особой остроты и становятся крайне ожесточенными, когда они приобретают идеологический характер и когда в них непосредственно осуществляется идеологическое и политическое вмешательство государственных органов. Вследствие этого удельный вес идеологических и политических компонентов в общей системе аргументации резко возрастает, а в процессе аргументации появляется серьезный крен в их сторону. Увеличение данного крена усиливает опасность вырождения- аргументации, т. е. превращения ее из процесса убеждения в процесс принуждения» [13, с. 63].

Как неоднократно подчеркивалось здесь, необходимым условием аргументации является рассмотрение аргументатором реципиента как свободного в решении вопроса о том, принимать или не принимать тезис. Нарушение этого условия ведет к вырождению аргументации. Не менее важной предпосылкой идеальной аргументации и подлинной аргументации вообще является и свобода аргументатора. Несвобода аргументатора — •один из факторов, способствующих вырождению или дефектности аргументации. Утверждение о том, что человек, живущий в обществе, не может быть свободным от общества, вполне адекватно действительности. Вместе с тем из невозможности абсолютной свободы не следует, что оправданы любые ограничения или «чем больше ограничений, тем лучше». Имеет смысл, рассматривая проблему свободы аргументатора, попытаться найти ответы на следующие вопросы: а) какие ограничения •свободы аргументатора неизбежны; б) какие ограничения допустимы; в) какие ограничения излишни; г) какие ограничения недопустимы.

Очевидно, что человек, начиная действовать как аргумен- татор (в любом возрасте, в любой области, на любом уровне), застает сложившиеся структуры, институты, методы аргументации, с которыми он не может не считаться. Например, в нормальной научной аргументации действуют ограничения, не позволяющие использовать в доказательствах математических теорем философские или политические соображения, или данные эмпирических наук. Идея нарушить эго ограничение обычно не приходит в голову аргументатору в области математики. Человек, который захочет так поступать, будет отторгнут научным сообществом. Такого рода неписанные ограничения, связанные прежде всего с принадлежностью утверждений, используемых в аргументации в рамках той или иной науки, к языку данной науки, неизбежны и необходимы для того, чтобы аргументация могла выполнять свои познавательные функции. Кроме того, существует ряд ограничений, характерных не для науки в целом и даже не для отдельных научных дисциплин, а для определенных школ и направлений в рамках одной дисциплины. Эти ограничения проявляются в том, что, придерживаясь определенных взглядов и методов, человек аргументирует таким образом, что его аргументация не воспринимается и не оценивается адекватно (как во всяком случае он считает) представителями одной школы или направления, но может адекватно оцениваться и получать стимулы к развитию в рамках другой школы или направления. Такое положение дел не является специфическим для науки, оно характерно для философской, религиозной, общественно-политической мысли. Принадлежность субъекта к тому или иному направлению в науке, философской школе или политической партии неизбежно накладывает ограничения на его аргументацию — соответственно на научную, философскую, политическую. Ограничение» однако, ограничению рознь. Размышляя о целесообразности и допустимости ограничений на аргументацию, необходимо принимать во внимание вопросы о том, кто является субъектом ограничения и каким образом этот субъект реагирует на нарушение ограничений аргументатором. Очевидно, что субъектом, накладывающим ограничения на научную аргументацию, является прежде всего соответствующее научное сообщество. Реакцией научного сообщества на нарушение ограничений аргументатором могут быть неприятие аргументации, недоверие к аргу- ментатору, падение его авторитета в глазах сообщества. Перечисленные способы реагирования относятся, как правило, к тем случаям, когда нарушены ограничения общие для науки, а не специфические для некоторой школы — в последнем случае коллеги могут лишь констатировать переход ученого в другую школу или отход от данной школы, достаточно высоко, однако, оценивая его деятельность. Аналогичным образом могут реагировать на нарушения ограничений своими членами философские сообщества и политические партии.

Характер ограничения определяется не только содержанием запрета, но и возможными последствиями для нарушителя данного запрета, т. е. спектром возможных реакций субъекта, установившего данный запрет. Когда представители одного из направлений, школы или партии имеют силу, позволяющую им лишить представителя другого направления, школы, партии возможности аргументировать даже в своем сообществе, возможности жить в данной стране или жить вообще, то действующие в данном случае ограничения на свободу аргумен- татора не могут быть оценены иначе, как недопустимые. К недопустимым ограничениям свободы аргументации могут быть отнесены и те ограничения, которые наложены некомпетентным субъектом. Политическая партия не может контролировать научную добросовестность лучше, чем научное сообщество. Даже если члены научного сообщества являются членами политической партии, они компетентны в вопросах научной добросовестности именно как ученые, а не как политики. Сказанное не означает, разумеется, что научная аргументация не может быть оценена никем, кроме ученых, и, в частности, никогда не может оцениваться политиком. Например, вопросы об использовании научных разработок для достижения политических целей (скажем, в проведении реформ) входят в компетенцию политика. Положение, когда политический субъект накладывает ограничения на аргументацию в любой сфере, сам не будучи подконтролен никому, создает порой непреодолимые преграды на пути развития аргументации как средства достижения истины, превращает ее в средство закрепления заблуждения. В частности, для ситуации, сложившейся в научной аргументации в 30-х гг., было характерно нарушение традиционных ограничений на суждения философского и политического характера с одновременным наложением новых «философско-политических» ограничений, нарушение которых каралось самым жестоким образом.

Рассматривая вопрос об ограничениях свободы аргумента- тора, нельзя обойти вниманием и проблему запрета на публичную аргументацию человеконенавистнического характера, используемую для пропаганды фашизма, расовой и национальной ненависти, агрессии. Общераспространенным является мнение, что ограничения здесь необходимы. Автор солидарен с этим мнением. Проблема, однако, заключается в том, чтобы определить границы самих этих ограничений и решить, какие аргументационные тексты в тех или иных конкретных случаях подпадают под эти ограничения. Если прямые призывы к агрессии, например к истреблению людей определенной национальности, сомнения в этом отношении не вызывают и запрет на них необходим, то как быть с философскими концепциями, допускающими спорное в этом отношении толкование, или с историческими исследованиями, выводы которых могут задевать национальные чувства людей? Как быть с рассуждениями политического характера, в которых хотя и не содержится прямых заявлений такого рода, однако они могут быть выведены из этих рассуждений? Представляется, что путь запретительства на основе косвенной связи и ассоциаций, приписывание аргументационным текстам тех положений, которые в них явно не содержатся, может привести к последствиям гораздо более тяжким по сравнению с тем злом, которое может принести пропаганда этих концепций.

Хотя некоторые ограничения на свободу аргументатора нел обходимы, есть смысл в стремлении свести официально устанавливаемые ограничения к минимуму. Совершенно неоправ-, данными являются требования единообразия в оценке конкретных исторических событий или в оценке деятельности конкретных исторических личностей, требования соответствия всех публично даваемых оценок этих событий и лиц официальным оценкам. Далее, необходимо различать запрет на пропаганду определенных взглядов, осуществляемую субъектом, выступающим в качестве аргументатора, и запрет на получение соответствующей информации. Например, должно ли запрещение пропаганды расизма означать, что человек, пожелавший ознакомиться с аргументацией и концепциями расизма, не может получить в информационном центре литературу, где они представлены, без особого на то разрешения? Автор склонен дать отрицательный ответ на этот вопрос.

Существует множество этических ограничений (писаных и неписаных), накладываемых на публичную аргументацию. Это, прежде всего, запрещение оскорбительных выпадов в адрес участников дискуссии или третьих лиц, клеветнических заявлений, различного рода неоправданных «доводов к личности». Эти ограничения имеют характер норм или рекомендаций, которые часто меняются, и нарушитель, как правило, не несет сколь- нибудь серьезной ответственности. Соблюдение этих ограничений может быть достигнуто не возведением их в ранг закона, а за счет развития аргументационной культуры и культуры вообще.

Свобода аргументатора, являющаяся необходимым условием развития познания, — это свобода его от множества внешних ограничений политического или мировоззренческого характера, причем установленных таким образом, что нарушение их карается юридически или административно. Полностью избавиться от таких ограничений невозможно, однако необходимо свести их к минимуму. Внешние ограничения этического характера, нарушение которых чревато неприятием аргументации членами сообщества или моральным осуждением ими аргументатора, преступившего этические нормы, напротив, могут играть положительную роль в познании. Разумеется, не всякое сообщество чувствительно к нарушению этических норм — существуют даже сообщества, поощряющие такого рода нарушения. Поэтому в общем случае аргументатору не стоит «идти на поводу» у аудитории. Самый надежный способ избежать вырождения или дефектности аргументации — это приверженность аргументатора общечеловеческим ценностям, стремление следовать установкам идеального аргументатора.

<< | >>
Источник: Алексеев А. П.. Аргументация. Познание. Общение. 1991

Еще по теме § 2. Опасная метаморфоза. Превращение аргументации из средства познания в способ закрепления заблуждения:

  1. Алексеев А. П.. Аргументация. Познание. Общение, 1991
  2. 1. Познание мира. Чувственное и рациональное познание. Интуиция
  3. § 2. Доверие и капиталистическая глобализация: российские метаморфозы
  4. 1.6. ПСИХОЛОГИЯ АРГУМЕНТАЦИИ. ЛОЖНЫЕ ДОВОДЫ
  5. 10.3. СРЕДСТВА И СПОСОБЫ ВЕДЕНИЯ ИНФОРМАЦИОННО-ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ ВОЙНЫ. ИНФОРМАЦИОННОЕ ОРУЖИЕ
  6. Стратегическое заблуждение
  7. 4. Действия, квалифицируемые как вводящие общественность в заблуждение
  8. 2.5 Естественное и его заблуждения: Фома Аквинский
  9. Превращение денежной рент\ы в капиталистическую земельную ренту
  10. Превращение потенциалов в источники социального СТАТУСА ИНДИВИДОВ
  11. ЗАКРЕПЛЕНИЕ УРОКОВ И РЕЗУЛЬТАТОВ В ОРГАНИЗАЦИИ (ИНСТИТУЦИОНАЛИЗАЦИЯ)