<<
>>

Концепция информационного общества и глобально-информациональной экономики

Впервые достаточно четко идея информационного общества сформулирована в 60-х годах XX в. профессором Токийского технологического университета Ю. Хаяши, который предложил термин «информационное обшест-

во» '.

Японское правительство уже тогда считало необходимым для страны, особенно для развития ее экономики, выяснить перспективы распространения компьютерных технологий. Тем не менее акцент на сугубо экономической стороне дела обусловил определенную ограниченность и прикладной характер работы японских ученых.

«Информационное общество» так бы и осталось локальной японской моделью перспективного экономического развития, если бы параллельно на соответствующий круг идей (но в более широком социокультурном контексте) не вышел ведущий американский социолог Д. Белл. Данный термин он впервые употребил уже в 1962 г., а в 1973 г. появилась его фундаментальная работа «Приход постиндустриального общества»[336], благодаря которой это понятие получило научное признание. А очередную, изданную через 7 лет, работу исследователь назвал «Каркас информационного общества» [337].

Окончательно идея постиндустриального общества утвердилась, когда стало понятно, что научно-технические знания и владеющий ими и увеличивающий их человек стали решающей силой развития материального производства. Понимание постиндустриального общества (приход которого Д. Белл связывал с трансформациями в системе западной цивилизации во второй половине XX в.) исследователь конкретизировал в пяти измерениях. Экономический аспект: переход от товаропроизводящей к обслуживающей экономике, когда большинство рабочей силы занято уже не в сельском хозяйстве или промышленном производстве, а в области обслуживания, которая определяется им по «остаточному принципу» (как торговля, финансы, транспорт, здравоохранение, научно-исследовательская работа, образование, управление и отдых).

Примером здесь оказались США, где в начале 70-х гг. сектор обслуживания охватывал около 60 % рабочей силы. Но развитие современной экономики стало возможным лишь благодаря использованию компьютеров, которые навели мост между теоретическим знанием и большими базами данных. На этом основании развились модели взаимозависимости разных областей производства, такие как матрицы «затраты — выпуск», разработанные В. Леонтьевым , ставшие едва ли не основным средством планирования национальной экономики. Разделение населения по роду занятий: перевес профессионально-технического класса, что стало прямым следствием перетока рабочей силы из сфер реального производства в сферу услуг. Так, в 1956 г. в США количество служащих впервые в истории индустриального общества превысило численность рабочих, а в 1970 г. их соотношение определялось как 5:4. Но более показательным является то, что в это время вдвое быстрее возрастает количество квалифицированных специалистов с соответствующим образованием. Осевой принцип: ведущая общественная роль теоретического знания как источника нововведений и политических формулирований. Новое, постиндустриальное общество базируется на теоретическом знании, являющемся его определяющим принципом, источником информации и формирования политического курса. В экономике это приводит к тому, что по своему значению в жизни человечества производство товаров уступает первое место производству знаний и услуг. Соответственно на первый план выдвигается новый класс — интеллектуалов, который, используя новейшие информационные технологии, решающим образом влияет на все сферы жизни, прежде всего на экономическую, политическую и социальную.

Ориентация на будущее: контроль технологии и технологической оценки. Это реализуется через объединение науки, технологии и экономики, благодаря чему во второй половине XX в. развились основанные на науке области производства (электроника, производство полимеров, высокоточных оптических приборов, компьютеров и т. п.). Но дело не только в новейших наукоемких производственных технологиях.

Новую фазу в истории мировой экономики делает возможным именно сознательный, планомерный, предвиденный технологический прогресс, ведущий к уменьшению неопределенности и рисков относительно экономического будущего. Принятие решений: создание новой «интеллектуальной технологии», ориентированной на изобретательство и воплощение новаций. Экономика, как и общество в целом, по своей сущности становится инновационной. Это обусловливает увеличение сложности явлений и процессов. Поэтому на первый план выдвигается проблема управления крупномасштабными системами с большим числом взаимодействующих факторов, которые должны быть согласованы для достижения поставленных целей, в частности в сфере упорядочения массового общества.

Если индустриальное общество является системой согласования машин и людей для производства товаров, то постиндустриальное общество организуется вокруг знания с целью общественного контролирования и направления нововведений и изменений. При этом, подчеркивал исследователь, отличительной особенностью постиндустриального общества является центральное место именно теоретического знания, первенство теории над эмпирией и кодификация знания в абстрактную систему символов, которые могут использоваться для освещения многих и разнообразных аспектов опыта. Затем постиндустриальное общество становится обществом информационным, и этот новый этап человеческой цивилизации начинает преобладать в конце XX в.

Компьютеризация в этом отношении по всемирно-исторической значимости сопоставима с промышленной революцией конца XVIII — начала XIX вв. Существенное различие между ними в том, что следствием промышленной революции была передача машинам функции физического труда, а ныне на них перекладываются формализованные (и, в целом, принципиально поддающиеся формализации) функции умственной деятельности. Это открывает горизонт развитию новых, интеллектуальных видов производства.

Соединение науки, технологии и экономики обусловило возникновение во второй половине XX в.

новых областей производства — электронных и оптических средств, компьютеров и т. п. Но основанные на науке области

производства зависят прежде всего от теоретической работы, которая внедряется в производство. Поэтому успехи во всех сферах знаний (а затем и производства) становятся все больше зависимыми от приоритетов в теоретической работе, кодифицирующей знание и указывающей путь эмпирического подтверждения. По сути, теоретическое знание все в большей степени становится стратегическим ресурсом общества. А университеты и научные учреждения, где теоретическое знание кодифицируется и обогащается, превращаются в базовые структуры складывающегося на наших глазах информационного общества.

Согласно Д. Беллу главным источником структурных изменений в современном мире являются изменения в способе нововведений, в отношении науки к технологии, центральным звеном чего стали информационные системы. Это конкретизируется через экспотенциальное возрастание и разветвление науки, возникновение новых интеллектуальных технологий, проведение систематических исследований благодаря бюджетным организациям и кодификации теоретического знания '.

Концепция нового информационного общества быстро приобрела широкое признание, а американский футуролог Д. Несбит уже в начале 80-х гг. минувшего столетия одной из мегатенденций своего времени признал переход от индустриального общества к информационному [338]. Переход воспринимался в те годы, а среди американских авторов — преимущественно и сегодня, как однозначное благо для человека, даже как «триумф личности» в конце XX в., поскольку человек встречает новое тысячелетие более могущественным, чем когда-либо[339]. Исходными и решающими факторами этого перехода почти единодушно были признаны компьютерная революция, развитие информационных технологий и инфраструктуры до того уровня, когда зависимость развития общества от законов движения информации настоятельно дает о себе знать и осознается людьми [340].

Подобным образом приоритетность научно-информационной сферы в современном информационном, или, как его называют еще, «электронно-цифровом» обществе подчеркивают и другие авторы, в частности авторитетный американский исследователь Д.

Тапскотт. Среди выделенных им 12 признаков нового общества первым он называет ориентацию на знание. Новое общество для него — это общество знаний, общество, в котором интеллекту отдают предпочтение перед грубой силой, где центр деятельности сместился в сферу умственного труда. В новом обществе главные активы любого предприятия — интеллектуальные, а основная фигура — интеллектуал. На первый план выдвигаются знание и творческие, прежде всего интеллектуальные, способности работников [341].

Экспотенциальное возрастание электронного бизнеса, при снижении стоимости информационных и компьютерных технологий и услуг, связано с быстрым расширением использования сети Интернет, развитием э-торговли и э-финансов как видов деятельности, на которые повышается спрос потребителя. Как по этому поводу отмечают современные американские исследователи Г. Миле и Д. Шнайдер, в 80—90-е гг. минувшего столетия интеграция глобальных рынков капитала и ориентация компаний на создание глобальных маркетинговых и других стратегий сопровождались и стимулировались развитием Интернета. Одновременно это побудило совершенствование информационных технологий благодаря спросу на электронные средства, позволяющие управлять транснациональными корпорациями.

При наличии соответствующих электронно-информационных средств, в условиях быстрого исчезновения торговых барьеров и интеграции рынков капитала ТНК начали переходить к глобальной производственной модели: отдельные предприятия перестраиваются и начинают группироваться вокруг глобального производственного процесса с глобальными цепочками спроса, снабжения и потребления. Такой подход позволяет разработать более эффективную стратегию развития и улучшить связь поставщик—потребитель [342].

Может создаться впечатление, что выдвинутые Д. Беллом идеи у следующего поколения североамериканских исследователей постиндустриаль- но-информационного общества, таких как уже названные Д. Тапскотт, Г. Миле и Д. Шнайдер, приобрели логическую конкретизацию соответственно уровню развития электронных средств массовой коммуникации (прежде всего Интернета с его почти безграничными возможностями получения и трансляции информации) на рубеже XX—XXI вв.

В значительной мере это так. Но, в отличие от Д. Белла, эти авторы выглядят слишком наивными и оптимистичными. Сформировавшись как интеллектуалы в период триумфа США над СССР, в условиях стремительного роста экономики и благосостояния Северной Америки 90-х гг. минувшего века, они, в отличие от Д. Белла, забыли о некоторых существенных обстоятельствах.

Читая работы современных североамериканских теоретиков информационного общества, складывается впечатление, что они, словно забыв о существовании стран за пределами Запада и Японии с «дальневосточными тиграми», отождествляют человечество как таковое с данными процветающими регионами планеты. Вместе с тем эти ученые постоянно делают акцент на глобальном характере современной мир-системной экономики. Так, Д. Тапскотт определяет 12 признаков нового общества. Ориентация на знание: новое общество является обществом знаний. Цифровая форма представления объекта: новое общество — цифровое общество. Виртуальная природа. Вследствие преобразования информации из аналоговой формы на цифровую объекты виртуальной природы приходят на смену физическим. Становится другим «обмен веществ» в обществе, виды учреждений и отношений, сама природа экономической деятельности.

Молекулярная структура. Структура нового общества подобна структуре молекул. Старые корпорации распадаются, вместо них появляются динамические молекулы и сосредоточение людей и учреждений — основа всякой хозяйственной деятельности. Учреждения не обязательно исчезают, но принципиально трансформируются. В экономической и общественной жизни понятие «массовый» повсеместно заменяется понятием «молекуляр- но-структурированн ы й ». Интеграция. Межсетевое взаимодействие. Новое общество — общество с межсетевым взаимодействием, с помощью которого молекулы объединяются в кластеры, а кластеры — в сетевые структуры для создания материальных благ. Устранение посредников. Посредники, которые служили передаточными цепочками между производителями и потребителями, с появлением компьютерных сетей становятся ненужными. Предприятия-производители, их функции, люди, которые выполняют эти функции, должны занять другую нишу в бизнесе и создавать новые ценности, иначе они будут устранены. Конвергенция. В новом обществе основная область экономики формируется путем конвергенции трех сфер — коммуникаций, вычислительной техники и информационного накопления. Это, в свою очередь, обеспечивает инфраструктуру для создания материальных ценностей во всех других областях. Инновационная природа: в новом обществе экономика базируется на инновациях. Трансформация отношений производитель — потребитель. В новом обществе границы между производителем и потребителем устраняются и производство приспосабливается ко вкусам индивидуальных потребителей. Динамизм. В информационном обществе динамизм становится основной движущей силой, новым параметром хозяйственной деятельности и делового успеха. Глобальные масштабы: экономика нового общества охватывает всю планету. Наличие противоречий. Появляются новые социальные проблемы, которые могут привести к массовым беспорядкам и смятению в умах.

Можно согласиться с тем, что приведенные признаки «нового общества» отвечают определенным тенденциям, проявившимся в последние два десятилетия XX в. в США и многих других странах Запада, а также в наиболее развитых государствах Азиатско-Тихоокеанского региона. Определенные основания для оптимизма относительно перспектив развития стран за пределами Западной цивилизации в последней четверти XX в. имели место. Некоторые страны Азии демонстрировали поразительно высокие темпы развития. Так, в Южной Корее объем производства на душу населения удвоился с 1966 г. по 1977 г., а в Китае — с 1977 г. по 1987 г. [343] Но это вовсе не означало и не означает, что все человечество как таковое движется в определенном Д. Тапскоттом направлении.

Бросается в глаза разительное неравноправие компонентов, которые образовывают глобальную цивилизацию все возрастающая пропасть (по параметрам качества жизни преобладающей массы людей) между ее ведущим звеном — Западом, группой наиболее развитых стран, которые вышли на уровень информационного общества, и остальным человечеством, все более отстающим от мировых лидеров. В мире четче действуют глобальные закономерности и тенденции, характер которых определяется главным образом интересами и возможностями небольшого количества мощнейших государств и наднациональных корпораций. При таких условиях большинство стран второго и третьего эшелонов скорее подстраивается, приспосабливается к их требованиям, чем самостоятельно и активно действует в собственных интересах.

Уже в конце XX в. было понятно, что пропасть между экономическим, технологическим, информационным уровнями развития мировых лидеров и прочих стран стремительно увеличивается. Качество жизни большинства населения незападных стран в течение последнего десятилетия минувшего столетия не только не улучшилось (это касается преимущественно Латинской Америки и народов мусульманского мира), но во многих случаях деградировало, что особенно заметно в Тропической Африке и на просторах постсоветской Евразии *. Так, в странах Тропической Африки в 1993 г. реальный доход на душу населения существенно уменьшился по сравнению с 1973 г. В 1950 г. доход на душу населения в регионе составлял 11 % от уровня индустриальных государств, а в середине 1990-х гг. — лишь 5 %.

Страны Латинской Америки также сделали шаг назад, особенно в 1980-х гг. [344] Последнее в течение 80—90-х гг. имело место и в СССР и постсоветских странах, в частности в Украине, где, по данным международных финансовых организаций, падение реального ВВП (относительно показателя предыдущего года) составляло: 1990 г. — 3,4, 1991 г. — 11,6, 1992 г. - 13,7, 1993 г. - 14,2, 1994 г. - 23,0, 1995 г. - 12,2, 1996 г. - 10,0, 1997 г. — 3,2 %, и лишь в 1998 г. впервые за десятилетие отмечено возрастание на 1 % [345].

В 1981 — 1990 гг. темпы экономического роста в развивающихся странах составляли в среднем 3 % в год, а надушу населения — 1 %, в 60—70-х гг. эти показатели равнялись, соответственно, 5,5 и 3 %. Если в 1960 г. (когда большинство стран Африки обрело независимость) наиболее обеспеченные 20 % жителей планеты превышали по уровню благосостояния 20 % беднейших в 30 раз, то через 30 лет этот разрыв возрос к соотношению 60:1, а сегодня приближается к 100:1. Богатые страны Запада, в которых проживает четверть человечества, используют 70 % вырабатываемой энергии, 75 — металлов, 60 — продовольствия, 85 % древесины. В целом же наиболее развитым странам достается 85 % совокупного мирового дохода, а больше миллиарда

людей находится в тяжелейшей нищете, и эта тенденция неизменно нарастает

Таким образом, уже в 90-х гг., когда в США утверждалась присущая их современным исследователям парадигма понимания глобально-информа- ционного мира, было вполне очевидным, что в планетарном масштабе имеем дело со взаимосвязанными, но разнонаправленными тенденциями. Развитые страны Запада во главе с США уверенно шли впереди других государств по темпам информационно-технологического развития, объему потребления и улучшению качества жизни. Параллельно быстрыми темпами, значительно опережая Запад, экономически развивались Китай и некоторые другие страны Азиатско-Тихоокеанского региона, пока по ним не ударил валютно-финансовый кризис 1997—1998 гг. (последствия которого, впрочем, были преодолены в считанные годы).

Но положение дел в большинстве других азиатских и латиноамериканских, тем более —постсоветских и африканских — стран никаких оснований для оптимизма относительно развития человечества в целом не давало. Более того, образовались зоны системной деградации, и не только в нестабильных и беднейших регионах Тропической Африки (Сомали, Руанда, Сьерра- Леоне, Либерия, юг республики Судан и др.), но и на пространствах Азии и даже Европы (Кампучия, Афганистан, Чечня, Босния, Косово). Поэтому уже десять лет тому назад можно было понять, что блага информационного общества, по крайней мере в наше время и в обозримой перспективе, получает не человечество как такое, а лишь его наиболее развитая и обеспеченная часть. Это, разумеется, не противоречит тому, что сеть электронных коммуникаций охватывает весь мир. Однако в большинстве стран Азии, Африки и Латинской Америки, как и на постсоветском пространстве, к ней имеет отношение лишь мизерная часть населения — представители наиболее богатого и высокообразованного слоя населения, приблизительно та его часть, которая еше при колониализме получила западное образование и была непосредственно связана с политической, экономической и культурной жизнью своих метрополий.

Здесь снова вспомним Д. Белла, который в начале 70-х гг. прошлого столетия отмечал, что идея постиндустриально-информационного общества является прогнозом относительно изменений в общественном устройстве именно западного общества [346]. Более того, этот исследователь глубоко проанализировал, по крайней мере, одну —культурную— сторону противоречивости современного западного, прежде всего североамериканского, общества [347]. Она выражается в несовместимости протестантских в своей основе духовных ценностей, которые обеспечили утверждение капитализма в европейском и, в определенном смысле, планетарном масштабе, и ценностей массовой культуры общества массового потребления, которые грубо навязываются рекламными средствами массовой информации. Потребитель- ско-гедонистическое отношение к жизни противоречит аскетически-трудовому духу раннего и классического капитализма, блокирует самовоспроиз- водство его идейно-ценностно-мотивационных оснований и всего, базирующегося на них, западного социокультурного типа.

При этом, как сегодня становится все больше понятным, по мере того как «плавильный тигель» США начинает давать сбои, англосаксонский бур- жуазно-протестантский социокультурный тип перестает выступать абсолютной самодовлеющей доминантой, сталкиваясь с ограничениями со стороны афро-, латиноамериканских, индейских и дальневосточных, японских и китайских стереотипов [348].

На данном этапе мы видим непреодолимый антагонизм между спет, фическими духовными, идейно-ценностно-мотивационными основаниями великих традиционных цивилизаций и квазиценностями рекламно-коммер- ционализированной культуры «одномерного», по меткому выражению Г. Маркузе [349], общества массового потребления. А об усилении межцивилиза- ционных и геополитических противоречий на рубеже XX—XXI вв., в 90-х гг. истекшего столетия, весьма убедительно писали такие ведущие американские политические мыслители, как С. Хантингтон и 3. Бжезинский .

Учитывая это, более взвешенной и глубокой, чем упомянутые подходы североамериканских ученых, представляется теория глобально-информатизированного общества, недавно предложенная М. Кастельсом. Его фундаментальное, трехтомное, в полной, англоязычной версии исследование «Информационная эпоха. Экономика, общество и культура» является, очевидно, наиболее удачной попыткой построения основательной теории информационного общества. Сам ученый также считает, что это общество более точно было бы определять как «информациональное».

Наличие и оборот информации присущи человечеству в течение всей его истории, поскольку процесс производства всегда базируется на определенном уровне знаний и обработки информации. Однако специфическим именно для «информационального способа развития» является решающая роль знаний в качестве источника производительности. Спецификой современности выступает определяющая роль производства и трансляции новой информации. Само общество нацелено на информатизацию. В нем источником производительности выступает технология генерирования знаний, обработка информации и символической коммуникации [350]. Поэтому современную форму капитализма он предлагает называть «информациональным капитализмом», что после ликвидации «этатизма» (как он называет социализм советского образца) как системы пышно расцвел во всем мире.

Процесс утверждения информационального способа экономического развития исследуется М. Кастельсом прежде всего под углом зрения развертывания мировой информационно-технологической революции. Стержнем этой революции он считает новейшие технологии обработки и трансляции информации. По его словам, современную технологическую революцию характеризует не просто центральная роль знаний и информации во всех сферах жизнедеятельности людей в развитых странах, а использование этих знаний и информации для генерирования новых знаний и технологий, которые обрабатывают информацию и обеспечивают коммуникацию

При таких условиях в мире в последнее время сложилась экономика нового типа, которая является одновременно информациональной и глобальной. Информациональной — поскольку производительность и конкурентоспособность ее агентов зависят в первую очередь от их способности генерировать, обрабатывать и эффективно использовать информацию, основанную на знаниях. Глобальной — ведь основные виды экономической деятельности, такие как производство, потребление и циркуляция товаров и услуг, а также их составляющие (капитал, труд, сырье, управление, информация, технология, рынок) организуются в планетарном масштабе — непосредственно или с использованием разветвленной сети, связывающей экономических агентов. Информациональной и глобальной — потому, что в новейших общественных условиях достижение определенного уровня производства и качества конкуренции возможно лишь посредством включения в глобальную сеть взаимосвязей, сложившихся в последней четверти XX в. как следствие развития сферы информационных технологий [351].

В общем плане базовая идея М. Кастельса относительно того, что «технология определяет общество» [352], не является оригинальной. Ее истоки уходят в XVI—XVII вв. и впервые отчетливо сформулированы в «Новой Атлантиде» Ф. Беконом [353], который уже тогда был убежден, что человечество к лучшей жизни приведет прогресс научно-технических знаний. Подобные мысли углубляли и развивали французские просветители второй половины XVIII в., в частности А. Р. Тюрго и Ж. А. Кондорсе , а вслед за ними — О. Конт и прочие позитивисты, которые, начиная с Г. Спенсера, стояли на позициях эволюционизма. В этом их наследовали американские неоэволюционисты второй половины XX в. — Дж. Стюард, JI. Уайт [354], а также такие

известные исследователи истории экономического прогресса человечества, как У. Ростоу и К. Поланьи [355].

Глобальную, связанную с информатизацией, реструктуризацию, которую в последнее время пережил капитализм, М Кастельс наделяет следующими признаками: повышением гибкости в управлении, децентрализацией и появлением сетевых структур как на периферии отдельных фирм, так и в отношениях между самими фирмами; значительным укреплением позиций капитала в его отношениях с наемным трудом, что сопровождалось упадком рабочего движения; возрастанием индивидуализации и диверсификации трудовых отношений; массовым привлечением женщин в группу работающих, зачастую — при их дискриминации; вмешательством государства (с разной интенсивностью и в различных направлениях, соответственно природе политических сил и институтов в каждой стране) с целью селективной дерегуляции рынков и демонтажа «государства всеобщего благосостояния»; усилением глобальной экономической конкуренции в контексте возрастающей географической и культурной дифференциации условий накопления капитала и менеджерского опыта.

Вследствие такой генеральной и незавершенной реконструкции мировой капиталистической системы мы стали свидетелями глобальной интеграции финансовых рынков; стремительного подъема Азиатско-Тихоокеанского региона как нового доминантного производственного центра; энергичных усилий по экономическому объединению Западной Европы; усиления североамериканской региональной экономики; диверсификации, а потом и расщепления бывшего «третьего мира»; постепенной трансформации национальных экономик прежде зависимых от СССР держав Центральной Европы и постсоветских стран на рыночных основаниях; объединения важнейших секторов национальных экономик во взаимосвязанную систему, которая функционирует в режиме реального времени [356].

Вместе с тем М. Кастельс принципиально выступает против тех, кто думает, что информационные технологии способны решить все возникающие перед человечеством проблемы [357]. По его мнению, определившиеся еще в прежние времена экономические, политические и культурные изменения были принципиально усилены включением чрезвычайно мощных информационных технологий, благодаря которым в последнюю четверть столетия мир как таковой качественно изменился. Но базовые признаки капитализма, в частности наемный труд и конкуренция в накоплении капитала, по его твердому убеждению, полностью сохраняются. Информационализм связан с экспансией и обновлением капитализма подобно тому, как индустриализм был связан с его становлением как способа производства.

Обусловленная утверждением в ведущих странах мира информацио- нального капитализма реструктуризация, по убеждению М. Кастельса, осуществлялась на фоне политического поражения организованного труда. Связанные с нею процессы очень по-разному отразились на судьбах некоторых регионов планеты. Они в целом стимулировали экономическое развитие Северной Америки, Западной Европы и Японии, но погрузили почти все страны Тропической Африки и Латинской Америки в глубокий экономический кризис, к чему приложила руку и в целом осуждаемая им политика базирующегося в США Международного валютного фонда (МВФ). Последнее тем более относится к большинству (за исключением разве что прибалтийских) постсоветских государств.

Но в условиях глобального роста информационализма и соответствующей реструктуризации капитализма разные страны ведут себя не одинаково. Например, Китай (который, по словам исследователя, перешел к капитализму, управляемому государством, и интеграции в глобальные экономические сети) и даже Бразилия не собираются расплавляться в глобальном котле ин- формационального капитализма. А из этого делается вывод, что теория ин- формационального общества обязательно должна учитывать историко-куль- турную специфику отдельных стран

Благодаря отмеченным тенденциям глобальных преобразований, утверждает М. Кастельс, в мире наблюдается не только все более разительное обострение неравенства качества жизни и темпов развития между богатым Севером и бедным Югом, но также между динамичными секторами развития и территориями стран всего (включая Запад) мира и теми депрессивными секторами и территориями, которые рискуют утратить какое-либо значение. В современном мире параллельно происходят раскрытие гигантских продуктивных сил, пробужденных информациональной революцией, и увеличение в планетарном масштабе «черных дыр» человеческой бедности.

Происходит рост преступности, которая также приобретает признаки информационализации. Во многих регионах конфликтной сферой становятся и отношения между полами. Политические системы охватываются структурным кризисом легитимности, периодически сотрясаются громкими скандалами, существенным образом зависящими от освещения в средствах массовой информации личных качеств и связей их лидеров, становящихся все более изолированными от сограждан. Общественные движения демонстрируют тенденцию к фрагментации, локальности, узкой направленности и эфемерности.

Таким образом, подытоживает М. Кастельс, характеристиками нашего исторического периода выступают: наростание деструкции традиционных для индустриального общества организаций и делигитимизация его институтов, угасание больших социальных движений минувших двух столетий и эфемерность культурных проявлений. В мире, где происходят такие неконтролируемые процессы, усиливается беспорядок. Поэтому люди становятся предрасположенными к группировнию вокруг «первичных источников идентичности» — религиозных, этнонациональных, территориальных. В ми

ре, пронизанном «глобальным потоком богатств, власти и образов, поиски идентичности — коллективной и индивидуальной, приписанной или сконструированной — становятся фундаментальным источником социальных значений».

Поэтому ныне «идентичность становится главным, а иногда и единственным источником смыслов. Люди все чаше организуют свои смыслы не вокруг того, что они делают, а на почве того, кем они являются, или своих представлений о том, кем они являются» '. При таких условиях религиозный, национальный, региональный фанатизмы становятся угрожающей силой, которая, вместе с тем, в определенной мере обеспечивает личную безопасность и узкоколлективную мобилизацию в наше бурное время. Инфор- мациональное общество является также обществом организаций типа «Аум Сенрикё», тем более, что постмодернизм празднует конец «Века Разума».

Однако в любом случае на уровне научного общения, работы валютнофинансовых бирж или деятельности террористических группировок коммуникации осуществляются через глобальную электронно-информационную сеть. Вследствие этого в условиях, когда физическое расстояние теряет для скорости общения какое-либо значение, люди все больше функционируют через Интернет. Сама жизнь огромного множества индивидов, прежде всего экономически, политически и культурно активных людей, структурируется вокруг мировой сети коммуникаций. Межличностные связи и отношения все более уступают место отчужденно-формализованным, электронным контактам, построенным по матрицам обмена информации. А это, в соответствии с нарастанием плотности информационных контактов в глобальном масштабе, ведет к усилению социальной фрагментации, заостряет экзистенциальные, смысложизненные проблемы атомаризированных индивидов.

Итак, рассмотренная концепция информационально-глобального сверхобщества, в отличие от большинства других, разрабатывающихся преимущественно североамериканскими авторами, не нацелена на убеждение читающей публики в безоблачности будущего. В этом отношении она корелирует- ся с реалистическим видением проблем, встающих перед человечеством в XXI в., С. Хантингтоном, хотя и с позиций разных теоретико-методологических подходов. Ведь не только для человечества в целом, но и для наиболее развитых стран во главе со США утверждение глобально-информационного общества совсем не знаменует приближения к «светлому будущему». Об этом красноречиво свидетельствуют и кровавые конфликты последних лет (Афганистан, Ирак и др.), в т. ч. трагические события в Нью-Йорке и Вашингтоне 11 сентября 2001 г.

Сама по себе информационализация (как раньше индустриализация, овладение атомной энергией, космонавтика и т. п.) не определяет ни благо, ни зло для человечества как такового. Осознавая огромные возможности, которые предоставляет человечеству глобальная сеть электронных коммуникаций, М. Кастельс понимает, что решающее значение для будущего имеет то — кто, с какой целью и как будет эти возможности использовать. А пока что плодами новейших информационно-коммуникационных технологий,

кроме различных ученых, инженеров, художников и администраторов, пользуются в первую очередь хозяева большого капитала, властьимущие и военные, а также (иногда — прежде всего) международные криминальные и экстремистские группировки.

Вместе с тем видение М. Кастельсом состояния глобализированного человечества как основы своей планетарной информационно-коммуникационной системы, работающей в режиме реального времени, в целом вписывается в общую научно-философскую концепцию ноосферы (без моральной оценки соответствующего процесса). Сам исследователь не касается ноо- сферного аспекта глобализационно-информационного процесса, но уделяет достаточное внимание предпосылкам, истокам, этапам реализации и месту информационно-технологической революции в истории человечества. При синтезе его разработок с имеющимися концепциями развития цивилизации, мир-системных трансформаций последних столетий и решающей фазы глобализации нашего времени всемирно-историческое место и значение информационно-технологической революции станет более понятным.

<< | >>
Источник: Ю. Н. ПАХОМОВ. Ю. В. ПАВЛЕНКО. ЦИВИЛИЗАЦИОННАЯ СТРУКТУРА СОВРЕМЕННОГО МИРА Том I ГЛОБАЛЬНЫЕ ТРАНСФОРМАЦИИ СОВРЕМЕННОСТИ. 2006

Еще по теме Концепция информационного общества и глобально-информациональной экономики:

  1. Сетевая глобально-информациональная экономика
  2. Сетевое глобально-информационное общество
  3. Мегаполисы как явление глобально-информациональной эпохи
  4. ЛЕКЦИЯ 11 КОНЦЕПЦИЯ ИНФОРМАЦИОННОГО ПРОТИВОБОРСТВА И ИНФОРМАЦИОННО-ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ ВОЙНЫ
  5. Глобальная экономика — экономика, основанная на знаниях
  6. 14.1. КОНЦЕПЦИЯ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ИНФОРМАЦИОННОЙ ПОЛИТИКИ В УСЛОВИЯХ ИНФОРМАЦИОННО-ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ ВОЙНЫ
  7. Гражданское общество как фазовый оереход к глобальному обществу
  8. Глобальное общество как апофеоз гражданского общества
  9. Р А З Д Е Л III ИНФОРМАЦИОННО-ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ВОЙНА В СИСТЕМЕ ПОЛИТИЧЕСКИХ ОТНОШЕНИЙ СОВРЕМЕННОГО ИНФОРМАЦИОННОГО ОБЩЕСТВА
  10. ЛЕКЦИЯ 6 ИНФОРМАЦИОННО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ КОНФЛИКТЫ В СОВРЕМЕННОМ ИНФОРМАЦИОННОМ ОБЩЕСТВЕ
  11. Глобальное общество как кульминация гражданского общества
  12. 6.3. ИНФОРМАЦИОННО-ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ БЕЗОПАСНОСТЬ СОВРЕМЕННОГО ИНФОРМАЦИОННОГО ОБЩЕСТВА
  13. Информационно-психологическое воздействие на общество и информационные войны как инструмент PR
  14. 11.12. ИНФОРМАЦИОННО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ ОПЕРАЦИИ КАК ОРГАНИЗАЦИОННАЯ ФОРМА РЕАЛИЗАЦИИ КОНЦЕПЦИИ ИНФОРМАЦИОННО-ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ ВОЙНЫ
  15. 7.4. ТЕХНОЛОГИИ ИНФОРМАЦИОННО-ПСИХОЛОГИЧЕСКОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ КАК ПРИОРИТЕТНЫЙ ИНСТРУМЕНТ ПОЛИТИЧЕСКОЙ БОРЬБЫ В СОВРЕМЕННОМ ИНФОРМАЦИОННОМ ОБЩЕСТВЕ
  16. Р А З Д Е Л II СИСТЕМА СОЦИАЛЬНЫХ И ПОЛИТИЧЕСКИХ ОТНОШЕНИЙ СОВРЕМЕННОГО ИНФОРМАЦИОННОГО ОБЩЕСТВА КАК СРЕДА ОРГАНИЗАЦИИ И ПРОВЕДЕНИЯ ТАЙНЫХ ОПЕРАЦИЙ ИНФОРМАЦИОННО-ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ ВОЙНЫ