<<
>>

Отчуждение женской сексуальности

Что же касается женской сексуальности, то здесь, возможно, наиболее ярко проявляется указанное противоречие в предписываемой женщине роли: хотя Руссо и признает, что женское бытие и сущность определяются ее полом, однако ее собственное сексуальное желание должно по возможности оставаться скрытым от нее (неудивительно, что именно в этой области противоречия многообразнее, чем где бы то ни было; я ограничусь лишь некоторыми главными моментами).
Благовоспитанно-сдержанная, нежная женщина, являющаяся конечным итогом всех воспитательских усилий, находится в противоречии с теми природными задатками, которые Руссо перечисляет в начале 5-й книги. Ведь женщины обладают «des desires illimites» (неограниченным желанием, 448), в отличие от мужчин, которые в этом смысле ограничены самой природой (Руссо довольно грубо говорит, что мужчина не всегда «может»), В своих склонностях и страстях женщины были бы «всегда и во всем доходящими до крайностей, возбужденными» (toujours extremes en tout /.../ outrees, 462, 473), если бы природа не надела на них узду стыда («honte», «pudeur», «reserve», «modestie» etc.; 447). Руссо рисует пугающие картины общества, где отсутствовал бы этот стыд и женщины в короткое время довели бы обессилевших мужчин до смерти, и все погибли бы в результате злоупотребления тем, что дано человеку для размножения (447). Женственность как всепоглощающая сверхсила: замечательно, что в начале становления буржуазного порядка в отношениях полов, в котором постепенно женское сексуальное желание все более и более стушевывается, стоит представление о безудержности именно этого ее желания. И не только у Руссо. Также и Дидро, имеющий гораздо более спокойное отношение к сексуальности и женщине, находится под большим впечатлением от необузданной инстинктивной силы влечения и страстности женщин. Если они, внешне более цивилизованные, чем мужчины, внутри являются все же дикими, то это объясняется тем «диким животным» (bete feroce) в них, «страшные судороги» (des spasmes terribles) которого вызывает сенсационный феномен истерии (DIDEROT, 32).
Этот феномен поражал просвещенный разум в той же мере, как и экзотические животные южных морей (ср. WI;K;I:L). С женским стыдом обстоит дело так же, как и с «нежностью» (douceur); хотя он и дан женщине от природы (448), Руссо показывает, каким образом воспитание должно его развить: «Девушек надо приучать стыдиться уже в раннем возрасте. Эта печальная судьба, если только она таковой для них является, неотделима от их пола, /.../ они будут в течение всей жизни находиться под гнетом стыда, самого продолжительного и самого жгучего, - стыда благовоспитанности, /.../ под гнетом самого пристального внимания к их поведению, к их манерам, к их выдержке /.../.» (Les filles doivent etre genees de bonne heure. Ce mal- heur, si e’en est un pour elles, est inseparable de leur sexe /.../ elles seront toutes leur vie asservies a la gene la plus continuelle et la plus severe, que est celle de la bienseance (461), /.../ il’attention la plus scrupuleuse sur leur conduite, sur leurs manieres, sur leur main- tien.) (451) Смысл этого установления будет понятен позже, хотя и тогда не будет высказан открыто: в тот момент, когда Софи вынуждена будет подчиниться правилам приличия: «Софп, естественно, весела, в детстве она даже буйно резвилась; однако ее мать потихоньку принимала меры для того, чтобы приглушить эти пары (!) из страха, что в недалеком будущем слишком быстрое изменение может выдать тот момент, когда это станет действительно необходимым. Итак, она стала скромной и сдержанной еще до того времени, когда она должна была такой стать; и теперь, когда это время пришло, ей легче удается сохранить выбранный ею раньше тон, чем это удалось бы ей сделать без материнского объяснения причин этого изменения. Забавно (!) видеть, как иногда она предается детской живости, но затем, вдруг опомнившись, опускает глаза и краснеет.» (Выделено Э.-Х.) (Sophie a naturellement de la gaiete, elle etait meme folatre dans son enfance; mais peu a peu la mere a pris ses evapores /!/, de peur que bientot un changement trop subit n’instruisit du moment qui l’avait rendu necessaire.
Elle est done devenue modeste et reservee avant le temps de l’etre; et maintenant que ce temps est venu, il lui est plus aise de guarder le ton qu’elle a pris, qu’il ne lui serait de le prendre sans indiquer la raison de ce changement. С’ест une chose plaisante /!/ de la voir se livrer quelquefois par un reste d’habitude a des vi vacit.es de l’enfance, puis tout d’un coup rentrer en elle-meme, basser les yeux et rougir.) (501). Спонтанная живость ребенка должна уступить место навязанной извне и постепенно прочно усвоенной принужденной благовоспитанности; естественные ощущения и проявления живого тела должны быть подавлены самообладанием, нацеленным исключительно на «приличное поведение» и «хорошие манеры». Для чего же нужно это раннее, даже заблаговременное («avant le temps») принуждение к благовоспитанности? Намеки Руссо достаточно прозрачны: для того, чтобы позже волнения периода полового созревания прошли по возможности менее заметно, не осознавались бы девушкой; для того, чтобы не возникло необходимости говорить об этих изменениях. В этом месте необходимо сделать несколько замечаний: 1. Просыпающаяся сексуальность Эмиля также должна удерживаться в допустимых рамках, и для этого используется мощная оборонительная стратегия. Это объясняет смену методов, описанную в начале четвертой книги (предлагается посещение и осмотр сифилитиков в госпитале). Однако это пугающее предостережение происходит эксплицитно и, таким образом, касается только сексуальности, которая при этом открыто признается и тематизируется; свободная живость тела Эмиля не ограничивается тем самым в остальных своих проявлениях, и его спонтанная импульсивность сохраняется (526, 574). Софи же должна полностью пожертвовать своей спонтанностью, и недоступное ее пониманию табу отчуждает ее собственное тело, с тем чтобы ее сексуальность осталась скрытой от нее самой. Вот в чем причина того обуздания, которое необходимо уже с раннего детства для девочек. 2. Итак, ее собственная сексуальность должна по возможности оставаться скрытой от Софи; ее место должно занять другое: она знает, что она «обладает залогом, который трудно сохранить» (chargee d’un depot difficile agarder; 503).
Она ничего не знает о своих сексуальных желаниях, зато знает о «залоге», который она носит в себе, - таким образом, в интимной сфере ее тела расположено чужое Нечто, сопряженное со страхом («трудно сохранить» - difficile а guarder), которое ее как «любящее существо» превращает всего лишь в исполнителя чужого поручения; сексуальное желание подменяется девственностью, которую она должна вверить своему супругу. Ее сексуальность забирается у нее и превращается в инструмент семейной законности, которая - это кажется Руссо в данном сочинении само собой разумеющимся - имеет существенное сходство с наследованием имущества (450). Здесь проявляется другой аспект семьи - как патриархальной организации имущественных интересов, который обычно отступает на задний план за картиной добродетельной домовитости и приюта «самых нежных естественных чувств» (plus doux sentiments de la nature, 452 и д.). To обстоятельство, что прочность семьи существенно зависит от женщины, вызвано не только восхваляемой Руссо самоотдачей женщины в поддержании семейных уз (450, 465), но и наличием двойной морали; для женщины верность является абсолютной заповедью, тогда как измены мужчины, хотя и не поощряются, однако они все же не ставят на карту законность его семьи (450 и далее). Таким образом, брак (как предназначение женщины) не имеет ничего общего со счастливой чувственной любовью. С одной стороны, Руссо одаривает Эмиля и Софи в заключение счастьем связать свои судьбы на основе взаимной любви - немного amour passion, красочно изображенной, имеет здесь право на существование (это единственное краткое время в жизни женщины, когда она в качестве «возлюбленной» (maitresse, 540) играет первую скрипку в игре в отказы, отсрочки, обещания и т. д., которой подчиняется возлюбленный). Однако, с другой стороны, Руссо убежден, что наслаждение страстью будет недолговечным; доверие, уважение, привычка создают фундамент брака (607, 613). Юлия в «Новой Элоизе» ясно показывает, что имеется в виду: ее достойным положением супруги и матери она обязана отказу от сексуального желания, от «чувственой любви» к Сен-Пре.
Показательно также, что домашнее уединение женщины сравнивается с монастырем (489). Материнство, к которому все сводится, - «нормальное состояние женщины - быть матерью» (1’etat de la femme /est/ d’etre mere; 451) — отделено от сексуального желания: идеальным образом является образ «асексуальной матери». 3. Эмиль управляет своей сексуальностью с помощью рассудка, который вписывает чувство долга в понятие совести; то, что он, опираясь на рассудок, становится господином своей (единственной) страсти к Софи,’ окончательно превращает его в свободную, самоопределяющуюся личность (567 и далее). Поскольку, однако, рассудок женщины («esprit», а не «raison») связан с ее половой принадлежностью, поскольку она не может подняться до соблюдения принципов и законов и ее познавательные способности связаны с чувствами, то в отношении к ней на это нельзя положиться. Энтузиазм Софи по отношению к добродетели имеет другое, в тексте несколько размытое, обоснование. Руссо говорит о присущем именно женщинам внутреннем чувстве (le sentiment interieur, 482 и д.) и о том, что они «находят удовольствие» в добродетели (448, 470) - за этим стоят английские moral-sense-теории, которые в данном случае служат для дифференциации полов. Важен также и страх перед вердиктом общества - Руссо со всей доступной ему выразительностью приветствует тот факт, что «честь» женщины полностью зависит от общества, как будто бы недостаточно контроля со стороны родителей и супруга (455, 530). Самым главным, однако, является стыд, которым «природа» у женщин заменила присущий животным инстинкт (477) или, в другом регистре, который материнская социализация прочно укрепила в сознании дочери: в любом случае этот стыд оказывает действие подсознательного сдерживающего фактора, который останавливает женщину. Для нее не существует самоопределения, свободно признающего закон, которое сделало бы из нее нравственную личность. Представление о дефиците морали является важной составной частью складывающегося здесь дискурса о женщине23 - фрейдово представление о неразвитом «сверх-я» женщины оказывается подготовленным задолго до его формулировки.
4. Этот пункт кажется мне особенно значимым. Пубертатный период должен быть пережит Софи без того, чтобы ей, как цитировалось выше, пришлось «указать причину этих изменений», без того, чтобы что-либо «выдало бы тот момент, когда /.../». То, что собственное тело должно быть отчуждено от девушки за счет подспудной работы стыда («gene»), то, что обращение женщины со своей собственной сексуальностью должно регулироваться не ее решениями, а слепой, автоматизированной обороной стыда, оказывается связанным с особым речевым запретом, который проявляется в тексте Руссо. То, что должно, по возможности, остаться неузнанным, также должно, по возможности, не доходить до сознания: оно должно быть исключено из языка женщины. Мать говорит об обязанностях, пороках, добродетелях женщины (503), но никогда - о возможном вожделении; «нескромные вопросы» (questions indiskretes) запрещены таким образом (427), что Софи наверняка их не задаст. Женское сексуальное желание (те самые «desirs illimites») подлежит здесь речевому запрету, и он передается от матери к дочери; Софи «лучше бы умерла», чем созналась бы, что она, может быть, хочет выйти замуж (510); она ощущает непреодолимый стыд не только и не столько перед первым сближением или прикосновением, сколько перед каждым словом, которое бы дало матери понять, что «это» вообще является предметом ее мыслей. «Стыд мешал ей говорить, и ее скромность не находила подходящих слов» (La honte l’empechait de parler, et la modestie ne trouvait point de language; 511). To, что женщина не имеет права вербализовать свое сексуальное желание, об этом Руссо неоднократно говорит в книге как об одном из законов для женского пола (486, 610, 447). Он знает только одно исключение, Нинон де Л'Анкло (Ninon de Lenclos, 1620-1705), которая хотя и стала известна благодаря своей откровенности, но за это должна была служить отпугивающим примером мужеподобной женщины (488). Абсолютно очевидно, что встречающийся в книге Руссо речевой запрет, который является новым аспектом программируемого здесь «лишения женщины автономности», имел далеко идущие последствия. Лишь современное женское движение критически переосмыслило эти положения. В своей книге Норберт Элиас наглядно показал развитие барьеров стыда в процессе цивилизации (ELIAS); возникает вопрос, не установил ли такой речевой запрет в целом для женщин того времени как бы новый порог стыда, новый стандарт женского самоконтроля и самоотчуждения? Вопрос, насколько новый порядок в отношениях полов, воссоздать который помогает текст Руссо, действительно включает это «онемение» женщины в том, что касается ее сексуальности, является предметом отдельного исследования. Однако то, что несет такое онемение самой женщине, понятно уже из текста Руссо. В той мере, насколько ей запрещено что-либо знать и говорить о собственном желании (даже - и особенно - между женщинами, даже между матерью и дочерью), в той же мере ей отказано в существовании как субъекта в этой области: лишь ее муж имеет право решать, что она узнает из области своей женской сексуальности, какую степень своего собственного сексуального желания она сумеет открыть. Сюда же относится упоминаемое Фрейдом в «Табу девственности» представление о том, что женщина вынуждена оставаться в сексуальной зависимости от ее первого мужчины (FREUD, 213). Так женское сексуальное желание полностью переходит в управление мужчиной (FICHTE, 310). Руссо открыто говорит о нарциссическом удовлетворении (amour-propre), которое при таком установлении дополнительно увеличивает наслаждение мужчины, если мужчина как бы помимо ее личности выманивает из тела женщины то, что ей запрещено знать и признавать. Если же женщина, которой добивается мужчина, покажет ответное желание, она тут же потеряет для него всю свою привлекательность(446,486). Существуют также свидетельства того, что в связи с лишением женщины возможности говорить о своем сексуальном желании, оно в итоге вообще может быть вытеснено из общественного сознания: для Руссо понятно, что женщина носит в себе скрытые желания сексуального характера, «имеет те же потребности, что и мужчина» (les memes besoins que l’homme, 486); однако, к примеру, в книге Фихте «Природное право» (1796), которая сильно ориентирована на Руссо в том, что касается господства и подчинения, в главе о браке уже отказывается женщине в таких желаниях: «В неиспорченной женщине не проявляются половые стремления, в ней вовсе нет этих половых влечений, а есть только любовь; и эта любовь является природным побуждением женщины удовлетворять мужчину. /.../ Для женщины это является лишь удовлетворением сердца. Ее потребностью является лишь потребность любить и быть любимой. /.../ Любовь же - это самоотречение во имя другого вследствие природного побуждения.» (Fichte, 310) В качестве «природного побуждения» женщине остается лишь самоотречение. Здесь женская сексуальность действительно превращается в «темный континент».
<< | >>
Источник: Шоре Э. Пол. Гендер.. Культура. Немецкие и русские исследования. 2009

Еще по теме Отчуждение женской сексуальности:

  1. Отчуждение данных, информации и знаний
  2. Подготовка документов. Отчуждение знаний
  3. 4. Проблема отчуждения
  4. § 16. Принудительное отчуждение имущества (п. 1400-1405)
  5. Отчуждение ИР в жизненном цикле электронного документа
  6. § 272. отчуждение и передача права принять наследство
  7. Структурная, семантическая и параметрическая модели отчуждения документированных знаний
  8. Женские инициации
  9. СЕКСУАЛЬНОЕ ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИЕ
  10. Гендер и нация в «женских» репрезентациях
  11. Глава 3. Ограничения, накладываемые традиционной женской ролью
  12. ОПРЕДЕЛЕНИЕ СЕКСУАЛЬНОГО НАСИЛИЯ
  13. Женская городская одежда
  14. Сексуальное насилие
  15. ФОРМЫ СЕКСУАЛЬНОГО НАСИЛИЯ