<<
>>

2 Запад и этнические проблемы России

  В ходе исследовательской работы наше внимание привлекла рукопись статьи Д. А. Милютина “О разноплеменности в населении государств”, подготовленной им к печати в 1911 г. незадолго до кончины37.
Этот интереснейший документ позволяет составить представление о том, какое место занимали этно-конфессиональ- ные проблемы в ментальности российской военной элиты с учетом надвигавшегося глобального столкновения держав.

Буквально с самого начала рукописи полиэтничность России отнесена автором к явным стратегическим невыгодам. Любопытны его статистические выкладки, согласно которым из всего тогдашнего населения империи в 160 млн. чел. на долю русских приходилось 65,5% (около 105 млн.), а т. н. инородцев — 34,5% (примерно млн.), причем в числе самых крупных национальностей значились татары (11%), поляки (6,2%), финны (4,5%) и евреи (3,9%). Оставляя в стороне исламский фактор, а также положение на Кавказе и Средней Азии, также нашедшие отражение в работе умудренного опытом фельдмаршала, обратимся к ситуации в западных приграничных административных единицах Российского государства.

Характеризуя состояние дел в Привисленских губерниях, Милютин пишет о существенных стратегических недостатках “выдающейся части этой окраины — Царства Польского”, поскольку население там “не сочувствующее, почти враждебное всему русскому”. Согласно данным переписи 1897 г., использованным автором статьи, из 12 млн. жителей русской Польши на долю поляков и евреев приходилось соответственно 72% и 13% населения, в то время как доля представителей великорусской национальности не превышала 7%. Близкая к описанной демографическая структура наблюдалась в Прибалтийских губерниях, где русских насчитывалось от 5 до 5,7%. “В какой мере при подобном составе населения можно считать его благонадежным в случае войны или каких-либо внутренних неурядиц — весьма трудно решить”, — приходит к выводу автор статьи.

Что же касается Финляндии, то при фактически полном отсутствии там русскоязычного населения обращал на себя внимание высокий процент (до 13) шведов среди 9 млн. жителей Великого княжества. Проводя исторические параллели между “благоденствием” финнов под “скипетром Романовых” на протяжении XIX в. и всплеском сепаратизма в первые годы нового столетия, Милютин отмечал, что к моменту написания статьи “Финляндия уже стала явно во враждебное к России положение, и если бы в Европе вспыхнула война ранее, чем русскому правительству удастся спра

виться с финляндской революцией, то враги её, несомненно, воспользуются благоприятным случаем для осуществления своих вожделений”.

Интересно проследить, какие страны использует автор статьи в качестве негативного и позитивного примеров решения этнических проблем. К первым он относит Австро-Венгрию и Турцию, которые, по его мнению, в начале XX в., подобно России, столкнулись с проблемой сохранения своей государственной целостности. Ко вторым — Швейцарию, являвшуюся, с точки зрения не только Милютина, но и других генштабистов38, образцом плодотворного сосуществования нескольких иноязычных народов под одной крышей. Поэтому автор статьи призывает официальный Петербург учиться на печальном опыте двух империй — Габсбургов и Османов, раздираемых межэтническими противоречиями, и использовать объединяющие факторы, характерные для Швейцарской конфедерации: культуру, религию, а также юридические нормы.

Суждения выдающегося российского военного деятеля Д. А. Милютина со всеми, как мы теперь можем убедиться, верными и ошибочными положениями, были в целом характерны для элитной части офицерского корпуса. Возьмем польский вопрос. Здесь среди командных кадров доминировало представление о том, что воссоздание суверенного польского государства сопряжено с целым рядом неразрешимых противоречий: во-первых, этот процесс означал бы болезненный и унизительный пересмотр итогов предыдущих разделов Польши между Россией, Германией и Австро- Венгрией с признанием их государями исторической ответственности за политику предшественников; во-вторых, как писал Д.

А. Милютин, в каких бы пределах ни возродилась Польша “создался бы в самом центре Европы постоянный очаг вражды и интриг”39; в-третьих, по мнению двора и высшей бюрократии, поляки являлись неисправимыми бунтарями, способными вызвать революционное брожение в остальной империи; наконец, такое развитие событий привело бы к неизбежной потере России стратегического коридора в Европу, ведь расстояние от русско-германской границы за Вислой до Берлина составляло всего 250-300 км. Неслучайно, с точки зрения английского историка А. Дж. Тэйлора, убеждение, что от владения Польшей зависит судьба их империи, стало навязчивой идеей российских самодержцев40.

Следует подчеркнуть, что значительную лепту в центробежные процессы, развивавшиеся на территории Польши и Финляндии, внесла политика насильственной русификации, которая проводилась царской администрацией тем настойчивее, чем выше поднималась волна патриотических настроений среди интеллигенции и

средних слоев западных губерний Российской империи, вызывавшая сочувственные отклики у либеральной общественности европейских стран и США41. По воспоминаниям одного из отцов — основателей независимой Финляндии барона К. Г. Маннергейма, получившего образование в Николаевской академии Генерального штаба и прослужившего длительное время в привилегированном кавалергардском полку, отрицательное отношение поляков к русским, усилившееся после жестокого подавления восстаний 1830- 1831 и 1863-1864 гг., объяснялось главным образом непродуманной, излишне прямолинейной ассимиляционной политикой самодержавия, когда Царство Польское (в отличие от Финляндии) фактически превратилось в одно из российских генерал-губерна- торств, а русский язык был объявлен официальным языком в административных органах и школах. “Польша как суверенное государство больше не существовала, — отмечал К. Г. Маннергейм, — но глубокие патриотические чувства, разумеется, никуда не делись. Контакты между русскими и поляками были сведены к минимуму, поэтому к моим попыткам наладить в полку нормальные отношения поляки относились с подозрением”42.

Оно и понятно. По справедливому замечанию немецкого исследователя Л. Люкса, “царская империя воспринималась на Висле не просто как политический противник, а скорее как воплощение зла“, борьба с которым в глазах деятелей польской культуры принимала характер противодействия стремлению деспотического гиганта поработить западный свободный мир43.

Тем не менее, хотя российский Генеральный штаб беспокоили сведения о том, что в Берлине и Вене активно разрабатывают планы воссоздания Польши под немецким протекторатом в качестве буфера между Россией и Центральными державами44, вплоть до начала Первой мировой войны военная верхушка не сделала ровным счетом ничего для поиска какого-либо компромиссного решения польского вопроса45. Не была использована даже возможность налаживания диалога между царской администрацией и возникшим на рубеже веков достаточно влиятельным национальнодемократическим движением под руководством Р. Дмовского, который видел опасного противника Польши не в Петербурге, а в Берлине. “От позиции России в польском вопросе зависит будущее России”, — заявил этот польский деятель сразу же после революции 1905 г 46

Опубликованные работы отечественных и зарубежных историков избавляют нас от необходимости развивать этот сюжет далее. Следует лишь подчеркнуть, что негативное впечатление от политики России в польском вопросе среди других славянских народов

признавали даже деятели, далекие от либеральных идей, вроде И. П. Балашова, который в упоминавшейся нами записке прямо указывал, что “причины отчужденности от нас самих славян” во многом вызваны их опасениями, “как бы не попасть в наши руки и не разделить участь Польши”47.

Только 19 июля (1 августа) 1914 г. появилось воззвание Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича с обещанием реформы политического устройства Царства Польского, которая не означала воссоздание независимого государства, а могла привести после окончания войны к реализации отдельных принципов национальной автономии: “Пусть сотрутся границы, разрезавшие на части польский народ.

Да воссоединится он воедино под скипетром Русского Царя. Под скипетром этим да возродится Польша, свободная в своей вере, в языке, в самоуправлении”. И далее следовали характерные реминисценции о славянском братстве и духе Грюнвальда48.

Однако было поздно. Хотя мрачные прогнозы германо-авст- рийской прессы о неизбежности открытого восстания поляков против царской администрации не оправдались (“В Австрии совершенно основательно рассчитывают на вспышку революции в случае войны: поляки не скрывают, что готовы восстать...”, — писала, например, “Рейнско-Вестфальская газета” в номере от 11(24) ноября 1912 г.49), очевидно, что этноцентризм и интоле- рантность имперской военно-политической элиты в польском вопросе привели к возникновению ирредентистского движения под руководством И. Пилсудского. В результате им были сформированы добровольческие части, которые не только выступили вместе с австрийскими войсками, но и стали ядром будущих национальных вооруженных сил, довольно успешно воевавших против Советской России в 1920 г.50

Столь же негативной для официального Петербурга динамикой отличалась эволюция финского вопроса. В аналитических записках, подготовленных Главным штабом в 1898-1899 гг., т. е. накануне выхода известного манифеста Николая II относительно распространения общеимперского законодательства на Великое княжество, доказывалось самое благотворное воздействие России и самодержавия на развитие финской экономики, культуры и национального самосознания51. Однако с другой стороны, подчеркивалось сохранение сильного шведского “субстрата” во всех “клеточках” общественной жизни северо-западной окраины Российской империи: “Преобладание шведского языка в правительственных сферах Финляндии до сих пор способствует поддержанию духовной связи со Швецией. Шведы же в свою очередь желают создать

из Финляндии культурный оплот против надвигающегося “Востока”52.

Среди основных проектов финских сепаратистов в военном ведомстве рассматривалось образование суверенного государства под гарантией Великобритании, создание конфедерации финских земель под патронатом Англии, Австрии и Германии, возвращение в “лоно” Швеции, а также возникновение, пожалуй, самой неблагоприятной для России комбинации — Северо-Европейских Соединенных Штатов в виде панскандинавского союза Швеции, Норвегии, Дании и Финляндии53.

Дело в том, что осуществление последнего сценария грозило появлением у северных рубежей России нового серьезного геополитического противника, с которым пришлось бы считаться в условиях близости имперской столицы к финской границе и зависимости российской внешней торговли от свободы плавания в Балтийском и Баренцевом морях.

Значительный интерес в этой связи представляет еще одна аналитическая записка, подготовленная офицерами Главного штаба для А. Н. Куропаткина. Составители этого документа, оставшиеся, к сожалению, как и авторы вышеупомянутых двух записок, для нас неизвестными, рассмотрели комплекс исторических причин обострения ситуации в Финляндии к концу XIX в. Говоря о реальности угрозы распада Российской империи подобно Римской на отдельные части — Польшу, Финляндию, Прибалтику, Малороссию, Кавказ, они выступали с критикой политики официального Петербурга на скандинавском направлении: “Прямым последствием расположенности финляндцев к Швеции и признания Стокгольма своим культурным центром явилось отдаление от России и русских. Этому отчуждению содействовала вся история Финляндии, начиная с 1809 г. Для сближения Финляндии с Россией за истекшие 80 лет, почти ничего не было сделано, тогда как многие мероприятия прошлого, несомненно, содействовали обособлению этой окраины, несмотря на всю её близость к столице империи. В прошлом замечается ряд постановлений, воспретивших доступ русским людям в местные учреждения; русским инженерам запретили строить в Финляндии железные дороги..., русских учителей лишили права преподавать историю в учебных заведениях края; русским офицерам закрыли ряды финских войск (так в документе — Е. С.) и т. д. Таможня, монета и национальное финское войско особенно способствовали укоренению в обществе того неправильного взгляда, что Финляндия является отдельным “государством”54.

Довольно пессимистичен взгляд авторов записки на возможность остановить процесс “отпадения” Великого княжества от империи, поскольку идеи финского национализма, которые пробива-

ли себе дорогу сквозь “толщу” возрождаемого панскандинавизма казались для населения Финляндии более привлекательными, чем триединая формула “самодержавие—православие—народность”, только закрывавшая ему движение вперед по западной модели: “При всем этом, — следовало далее в тексте, — наиболее печальным приходится признать то обстоятельство, что нет никакой надежды при установившихся порядках на скорое изменение финляндских воззрений, так как вся воспитательная система их проникнута антирусским направлением (так в документе — Е. С.). Русская история, география, литература, искусство, можно сказать, что изгнаны из учебных заведений края — до такой степени в ничтожных размерах они преподаются там, что не в состоянии оказывать ни малейшего благотворного влияния на стремление к объединению или на развитие охоты к изучению империи. Местная печать или вовсе игнорирует все происходящее в России как не заслуживающее внимания финляндцев, или систематически производит тенденциозный подбор фактов, чтобы представить «Восточное государство» в непривлекательном виде”.

Зато призрак союза скандинавских государств (при шведской гегемонии), по мнению офицеров Главного штаба, с каждым годом приобретал все более зримые очертания: “Эту духовную связь (между шведами и финнами — Е. С.) усиленно поддерживают как по ту, так и по эту сторону Ботнического залива разными мерами, — констатировали составители аналитической справки, — литературой, поездками финляндских студентов в Швецию и шведских в Финляндию, взаимными празднествами, концертами и особенно съездами (“северных стран”, как их обыкновенно называют в печати). Идея скандинавизма (то есть взаимного братства северных народов), зародившаяся в 20-х гт. нынешнего (то есть XIX — Е С.) столетия, до сих пор поддерживается в разных кружках Швеции и Дании. (...) За умственным и нравственным сближением, конечно, теплится надежда на союз политический”.

Мы достаточно подробно остановились на указанных выше источниках, поскольку они очень выпукло демонстрируют утопичность осуществления планов русификации западных территорий Российской империи, наподобие идей генерал-адъютанта Н. И. Бобрикова55. В предыдущих главах основное внимание уделялось стратегическим прогнозам офицеров Генерального штаба относительно возможности отказа Швеции от нейтралитета при поддержке западных держав в случае начала вооруженного восстания на территории Финляндии (любопытно, что по донесениям местного жандармского управления за 1902 г. среди финнов распространялась информация о негласной вербовке добровольцев в ряды

шведской и британской армий56). Однако, как свидетельствует переписка начальника Генерального штаба Ф. Ф. Палицына с А. П. Извольским в бытность последнего министром иностранных дел, эта проблема имела для России и чисто внутреннее измерение.

Речь идет об идеях т. н. панфинизма, проанализированных в разведывательных сводках штаба Петербургского округа по Финляндии за ноябрь 1906 и январь 1907 г. и направленных Палицы- ным для ознакомления в МИД. “Вооружаясь и организуя свои внутренние силы, — говорится в первом из ставших доступными нам документов, — финляндцы простирают свои планы далеко за пределы своего края. Несколько лет назад в местной печати начала проводиться идея объединения всех родственных финских племен, занимающих север России. Идея не замедлила перейти в дело с проявлением обычной для финляндцев последовательности и настойчивости. В прошлом году (то есть в 1905 г. — Е. С.) возник “Союз двинских и прионежских карелов”, устроивший съезд делегатов в Гельсингфорсе. С тех пор наши северные и поволжские (sic!) губернии подверглись особому вниманию финляндских исследователей и “просветителей”. Они стараются всеми силами пробудить в наших карелах, мордовцах, черемисах и других финских народцах (так в документе — Е. С.) заглохшее чувство национальности и привить им грезу о великой исторической миссии финского народа, которому суждено, объединившись от Балтики до Урала, создать новое культурное государств на развалинах Российской империи”57.

Во второй корреспонденции, аналогичной по содержанию и тональности процитированному документу, тема панфинизма получила свое продолжение: “Под шум широкой политической борьбы, приковавшей всеобщее внимание, неслышными, но настойчивыми шагами продолжается мирный поход финнов на наши Карелию и Ингерманландию. 13 января (1907 г. — Е. С.) в г. Таммерфорсе открылся съезд “Союза архангельских карелов”. В приложении к финской газете для Салминских карелов (на границе с Олонецкой губернией) предлагается забыть русский язык и вспомнить, что салминцы — финны. Другая газета, заботясь создать новые связи олонецких карелов с Финляндией, проектирует железную дорогу вдоль границы Олонецкой губернии. Эта дорога, по мнению газеты, “принесет в Карелию с Запада идею о национальной общности, привяжет её железными путами к остальной Финляндии, ... чувство финнизма распространится и на наших соплеменников по ту сторону границы — олончан, которые того же финского племени, что и мы...”. Сообщая далее о состоявшемся 8 января 1907 г. в Петербурге съезде карелов столичной губернии с целью пропаган

ды “Ингерманландского общества”, призванного пропагандировать распространение национального языка и возрождение самосознания финнов, проживавших среди русских, составители информационной записки приходят к неутешительному выводу: “Если проповедь финнизма в Ингерманландии пойдет столь же успешно, как она шла в Карелии, то можно опасаться, что в недалеком будущем столица империи окажется в черте сплошного и “сознательного” инородческого населения”58.

Таким образом, финский вопрос в гораздо большей степени, чем польский затрагивал перспективы выживания Российской империи в условиях бурного роста национально-освободительных движений всех оттенков, пользовавшихся поддержкой западных держав. Журнал одного из совещаний по вопросу о мерах на случай возникновения беспорядков в Финляндии, датированный октября 1909 г., подтверждает такой вывод. Он содержит текст выступления П. А. Столыпина, который обратил внимание участников на активную подготовку финских сепаратистов к вооруженному восстанию, готовому вспыхнуть по первому знаку руководителей, пользовавшихся поддержкой практически всего финноязычного населения. Дополнительным неблагоприятным фактором для царской администрации являлась революционная агитация, которая систематически проводилась среди русских частей, дислоцированных на территории Великого княжества59. И это не была дань традиционному алармизму, ведь по сообщениям европейской прессы того времени, “финляндцы так озлоблены, что готовы на всякий отчаянный шаг... Революционеры только ждут войны”60.

Казалось бы, высшая имперская военная и гражданская бюрократия должна была озаботиться принятием экстренных мер для поиска выхода из создавшегося положения. Но, к сожалению, журнал совещания в который раз демонстрировал отсутствие свежих идей у правящих кругов самодержавной России: “В заключение всех вышеприведенных суждений по настоящему вопросу, — читаем мы на последнем листе этого документа, — совещание не могло не выразить своего глубокого убеждения, что важнейшим условием успешного прекращения в Финляндии внутренней смуты является неуклонная твердость высшего представителя в крае центрального правительства и полная под его руководством согласованность в действиях как военных, так и гражданских властей”61. Все те же методы, все те же фразы...

В итоге к 1914 г. Финляндия наряду с Польшей превратилась в одно из самых уязвимых мест на “едином теле” Российской империи. Все попытки ее военной элиты добиться консолидации этнического пространства в западных административных единицах —

Польше, Прибалтике, Финляндии, приводили к прямо противоположным результатам. Унификация вызывала отторжение, а навязывание чуждых культурно-религиозных ценностей — рост национального самосознания. По сведениям из жандармского управления Гельсингфорса, в 1914 г. были выпущены прокламации с призывом к населению Финляндии, “как только настанет удобный момент, гнать прочь русских варваров”, от которых немцы якобы давно уже собираются её освободить, поставив это в качестве одной из задач общеевропейской войны62.

Также, как и в Польше, недальновидная этно-конфессиональ- ная политика, вызванная поразительной аберрацией представлений правящих кругов России о неприменимости западного опыта урегулирования подобных проблем, обусловила возникновение двух вариантов развития событий с началом военных действий: высадка германского десанта и / или массовое вооруженное восстание населения63, тем более, что тысячи финских молодых людей пробирались через Швецию в Германию, чтобы в составе добровольческих батальонов “егерей” сражаться на фронте против метрополии64. И хотя вплоть до 1917 г. попыток восстания в самой Финляндии зафиксировано не было, отвлечение значительных масс русских войск на поддержание там спокойствия стала одним из факторов поражения России в боях 1914-1915 гг. В дальнейшем, как известно, вместе с завоеванием независимости после непродолжительной, но кровопролитной гражданской войны, когда на территории Финляндии все же высадился германский десант, эта страна на несколько десятилетий превратилась в антисоветский (читай — антироссийский) геополитический плацдарм крупнейших держав.

Вслед за рассмотрением польского и финского вопросов перейдем к анализу восприятия военной элитой еще одного народа, отличного от великороссов по своему культурно-историческому типу. Мы имеем в виду евреев. В предыдущих главах уже затрагивалась проблема антисемитизма с социологической точки зрения. Теперь нам предстоит подойти к ней в плане изучения взаимосвязи отношения имперской верхушки к евреям на фоне динамики ее представлений о Западе.

Прежде всего необходимо подчеркнуть, что, хотя исследователям неизвестны открытые, официально санкционированные сверху призывы к каким-либо насильственным акциям против евреев со стороны высших офицеров, тем не менее ни для кого в России начала XX века не являлся секретом антисемитизм представителей военной касты, включая ее элиту. Восприятие евреев как, используя выражения публицистов того времени, кстати сказать, далеких

от черносотенцев65, “проклятого богом народа”, “неполноправной нации наподобие цыган и армян”, “космополитов без рода и племени”, “паразитов, живущих за счет русских и других славян”, довольно широко распространилось не только во дворцах и салонах, но, увы, и в казармах, а также штабных кабинетах, причем эта юдофобия выплескивалась на страницы периодики и популярных брошюр.

Так, еще в 1893 г. упоминавшийся А. Ф. Риттих следующим образом характеризовал евреев: “Они не признают Россию за свое Отечество, а весь склад их ума и характера не имеет ничего общего ни с русской жизнью, ни с его бытом. И при всем том, бывали случаи, что еврей, прошедший через ряды войск, теряет отчасти свой фанатизм, свой запах, полируется, становится чистым и иным, не меняя религии. Но тогда он для своих потерянная овца, а вместо религии у него остается что-то отсутствующее, если не атеизм, то пустота. Только в общенародном смысле, но не в войсковом, прохождение евреями военной службы имеет свой raison d’etre, тогда как собственно на службе, в строю они являются полезными только по нестроевым должностям, но и тут следует держать ухо востро, иначе закон будет обойден”. И далее: “Войско для еврейства в России — великая школа, которая в будущем может преобразить этих паразитов народа, долженствующих растаять в массе и не лезть в высь, где им нет места. Только основной элемент должен повелевать всеми образами и способами, и если такое положение еврейству не понравится, то пусть уходят, — мы ни в ком не нуждаемся и можем жить исключительно своим умом, своей торговлей, и хотя бы оно было менее прибыльно, но зато честно”66.

А вот еще один типичный образчик юдофобских рассуждений — отрывок из небольшой работы прослужившего в армии более 50 лет генерал-лейтенанта М. И. Ботьянова “Мнения, высказанные по военным вопросам”: “В данное время по существующим правилам евреи не могут быть на военной службе, ни офицерами, ни унтер-офицерами, а фельдшерами и врачами в известном проценте. Это одно уже показывает, что вследствие каких-то присущих им в массе недостатков и особенностей их национального характера они не могут нести настолько хорошо военную службу, как в мирное, так и военное время, как несут эту службу другие народности, входящие в состав русского государства. Если к этому еще добавить физическую слабость и некоторые другие прирожденные духовные недостатки евреев, то всякому понятно, что привлечение их к делу, в котором они не могут принести пользы, вызывает непроизводительные и к тому же значительные расходы. Сама же армия от их присутствия в ней вследствие их нелюбви к военной

службе и нервности ничего не выигрывает и без них, несмотря на уменьшение численного состава своего, слабее не станет”67.

Какие же отрицательные моменты, с точки зрения интересов России, ставились в вину евреям представителями правящей элиты? Во-первых, самый большой “грех” — космополитизм и верность религии предков — иудаизму; во-вторых, не меньшее “зло” — критическое отношение к самодержавному строю; в-третьих, нежелание ассимилироваться в русскоязычной среде, отказавшись от древних традиций взаимопомощи и тысячелетних культурных ценностей; наконец, умение вести предпринимательство расчетливо и прибыльно, что называется, на перспективу. Рост еврейской эмиграции из России, возникновение сионистского движения на Западе и занятие евреями видных постов в правительствах целого ряда крупных государств создавал у военно-политической верхушки России, начиная с самого царя, стойкую “аллергию” к компромиссному урегулированию еврейского вопроса, означавшему на практике всего лишь распространение на подданных еврейской национальности комплекса прав и обязанностей великорусского населения империи.

Ярко выраженная корреляция между антизападными настроениями и юдофобией в высших эшелонах власти (образ “зараженного еврейством Запада”68) определялась убеждением в том, что евреи — “пятая колонна” недругов России, так как все они якобы связаны либо с тайными масонскими организациями в Англии, Франции и США, либо с разведками Центральных держав, готовивших акты саботажа и диверсий на территории России, либо, наконец, с сепаратистами из числа сторонников независимости Польши, Финляндии, прибалтийских губерний, Белоруссии и Малороссии. “Во всяком случае неприятель найдет в еврейском населении готовых к его услугам шпионов, проводников и всякого рода ловких агентов”, — писал в упоминавшейся статье о народонаселении России Д. А. Милютин 9.

Какова же главная причина всех этих подозрений? Ответ находим у М. И. Драгомирова, который в статье, посвященной службе офицеров Генерального штаба, высказался с подкупающей откровенностью: “Я первый высоко ставлю волю вашу (то есть евреев — Е. С.) и ум, но этики вашей поставить не могу даже и невысоко: она, скажу прямо, человеконенавистническая” °.

Особенно острый характер еврейский вопрос приобрел в отношениях России и США . Дело в том, что политические репрессии и этнические гонения на рубеже веков послужили толчком для массового выезда евреев за океан в количестве до 5 тыс. чел. ежемесячно72. Иначе говоря, проблема получила международное зву

чание, вызвав поток взаимных обвинений, особенно после еврейских погромов 1903-1906 гг. и в ходе судебного процесса по делу М. Бейлиса73. Позиция официальных властей США, которые фактически солидаризировались с возмущенными голосами влиятельной еврейской общины заокеанской республики, явилась полным откровением для царского МИДа и Военного ведомства, представители которых трактовали критику как проявление русофобии, подогреваемой англичанами: “На многих митингах, состоявшихся во всех более или менее крупных городах Союза (то есть США — Е. С), ораторы, в большинстве случаев — евреи, но в некоторых, к сожалению, и американцы, старались убедить своих слушателей в том, что императорское правительство систематически стремится уничтожить еврейскую расу в России и что оно поощряет взрывы народного негодования, направленные против евреев”, — сообщал на берега Невы посол в США А. П. Кассини в связи с реакцией американской общественности на кишиневский погром 1903 И далее он отмечал: “Несколько серьезных органов с “Нью-Йорк Геральд” во главе стали на нашу сторону и горько упрекают органы англо-еврейской прессы за предпринятую ими кампанию против державы, которая никогда не переставала давать Соединенным Штатам доказательства дружбы и неоспоримого благорасположения”74. Характерно, что буквально спустя две недели в донесении российского дипломата из американской столицы эта тема прозвучала с новой силой: “...B настоящей кампании, предпринятой против нас, — кампании, которая, как мне достоверно известно, поддерживается английскими влияниями, — здешние газеты проявляют по отношению к России сильную враждебность и ожесточение, доходящее до невероятных размеров”75.

Традиционная для царских сановников игнорирование общественного мнения западных стран и пренебрежение к формированию благоприятного имиджа России за рубежом, особенно присущие высшей бюрократии, можно проиллюстрировать отрывком из депеши другого известного дипломата (а в молодости — военного) Р. Р. Розена, сменившего А. П. Кассини на посольской должности в США. Описывая очередной всплеск антироссийских настроений среди американцев под влиянием новой волны еврейских погромов в империи, барон Розен сообщал в Петербург: “Старания евреев и еврействующей печати всячески портить русско-американские отношения возбуждением общественного мнения против России, как равно и факт финансирования евреями японской войны, ни для кого не составляют секрета. Я имел еще прошлой осенью случай разъяснить вождям здешнего еврейства в частной беседе, которой они сами искали, все неблагоразумие такого их образа действий с

точки зрения интересов их соплеменников в России, для которых ничего не может быть опаснее, как укрепление в русском народе убеждения, что в еврейском населении он должен видеть непримиримого врага русского государства”76.

Мы привели лишь отдельные примеры проекции юдофобии на отношения России с другими странами. О серьезных последствиях для этих связей непонимания большей части имперской элиты значимости и деликатности урегулирования этно-конфессиональ- ных вопросов, будь то польский, финский или еврейский, не только с точки зрения внутренней консолидации, но и с целью поднятия престижа страны за рубежом, свидетельствует, например, серьезное охлаждение между Петербургом и Вашингтоном накануне Первой мировой войны в связи с известной денонсацией в декабре 1911 г. двухстороннего торгового договора, что затруднило налаживание сотрудничества обеих держав уже в ходе боевых действий. 

<< | >>
Источник: Сергеев Е. Ю. «Иная земля, иное небо...» Запад и военная элита России. 2001

Еще по теме 2 Запад и этнические проблемы России:

  1. Этнические аспекты демографии и миграции на Западе и о летальных регипнах: мультикультурализм
  2. ЗАПАД И МОДЕРНИЗАЦИЯ РОССИИ
  3. Этнический конфликт: природа, типология, проблемы регулирования
  4. ПРОБЛЕМЫ И ПЕРСПЕКТИВЫ ЭТНИЧЕСКОГО РАЗВИТИЯ ОКЕАНИИ
  5. 1 Славянский вопрос и духовная миссия России на Западе
  6. 24.6. Развитие законодательства о материальной ответственности в России и на Западе
  7. эТНИЧЕСКОЕ САМОСОЗНАНИЕ В СОВРЕМЕННЫХ НАЦИОНАЛЬНЫХ ДВИЖЕНИЯХ РОССИИ
  8. 24.4. Развитие законодательства о дисциплинарной ответственности на Западе и в России
  9. 22.1. Развитие законодательства о заработной плате на Западе и в России
  10. 20.1. Становление и развитие законодательства о трудовом договоре на Западе и в России
  11. § 5. Этнические и национальные конфликты в современной России
  12. 21.2. Развитие законодательства и теории рабочего времени на Западе и в России
  13. 21.4. История развития законодательства о времени отдыха на Западе и в России
  14. 23.1. Развитие учения и законодательства о профессиональном обучении на Западе и в России
  15. КОЛОНИАЛЬНОЕ ОБЩЕСТВО — ЭТАП В ЭТНИЧЕСКОМ РАЗВИТИИ ТРОПИЧЕСКОЙ АФРИКИ (Постановка проблемы)
  16. Сергеев Е. Ю. «Иная земля, иное небо...» Запад и военная элита России, 2001
  17. Вопрос 74. Проблема охраны культурного наследия в России
  18. 12.5. Этнонационализм как основной фактор этнического риска и этнической неприязни. З.В. Сикевич