<<
>>

И. Н. Уханова РЕЗЬБА И РОСПИСЬ НАРОДНЫХ МАСТЕРОВ СЕВЕРО-ЗАПАДНОГО ПОМОРЬЯ

Для населения лесной полосы Европейской России дерево всегда являлось излюбленным материалом для строительства жилых, фортификационных и культовых зданий, а также для изготовления орудий труда и предметов домашнего обихода.

Дерево — податливый в обработке материал, который позволял мастерам не только достигать оригинальных форм и конструкций, но и разрабатывать сложную систему художественного оформления. Те предметы, в создание которых вкладывались профессиональное мастерство и фантазия его творца, становились подлинными произведениями народного декоративно-прикладного искусства.

Настоящая статья посвящена характеристике резных и расписных деревянных изделий народных мастеров Терского, Карельского, Поморского берегов, т. е. условно области северо-западного Поморья. В основу работы легли кроме литературных источников музейные материалы и полевые наблюдения в период экспедиционных поездок.

Одной из отличительных особенностей художественного ремесла Русского Севера являлось то, что оно было сопутствующим основным занятиям промыслового населения. Как известно, поморы занимались рыболовством, охотой на пушного и морского зверя, ловом жемчужных раковин, разработкой руд, добычей слюды, соли и пр. На рубеже XIII—XIV вв. птицеводство стало на Терском берегу Беломорья великокняжеской привилегией.[235] Десятая доля всех богатств северных земель шла в казну государства, часть — в пользу монастырей, которые имели там большие земельные наделы. Известными землевладельцами были Тро- ице-Сергиевский, Антониев Сийский, Соловецкий, Трифоновский Печенгский и другие монастыри. Их постройки, как и остроги северо-западного Поморья (Кола, Кандалакша, Кемь, Сумпосад и др.), выполняли роль своеобразных форпостов, укреплявших и защищавших северо-западные границы государства. В XVII в.

немалую роль в общественно-экономической жизни этого края кроме названных поселений играли погосты и деревни Поной, Варзуга, Умба, Ковда, Кереть, Сорока и др.

Они были важными промысловыми и перевалочными пунктами на торговых путях, соединявших Север с центральными районами России.

С одной стороны, новгородские, ростовские, московские переселенцы приносили с собой на Север привычную им культуру и художественные традиции, с другой стороны, на новых местах, в иных условиях вырабатывались новые эстетические представления. Несомненным совершенством конструкции и продуманностью форм отличаются жилые, храмовые и крепостные постройки севернорусских плотников — великолепных зодчих и строителей. В литературе этот вопрос освещен достаточно основательно. Причем особый интерес был проявлен к выделению различных типовых групп, характеризующих местную народную культуру. В отношении русского крестьянского жилища отмечалось, что оно «характеризуется разнообразием форм, сложившихся исторически в течение многих столетий. Однако все эти разновидности можно свести к нескольким основным типам, выделенным по совокупности нескольких признаков и особенностей».[236] Ту же мысль проводят исследователи храмового деревянного зодчества.[237] Постройки северо-западных областей Беломорья в достаточной мере разнообразны. Это известные, сохраняющиеся и в наши дни Успенская церковь 1674 г. в Варзуге, Никольская 1651 г. в Ковде, Успенский собор 1712 г. в Кеми, Петропавловская церковь 1759 г. в Вирме и некоторые другие. Они различны, что свидетельствует о выработанных типах сооружений подобного рода. Каждая из построек является образцом высокого искусства севернорусских плотников, резчиков и живописцев, вложивших в их создание весь свой талант и художественное мастерство, сумевших наделить их глубоким смыслом. Многие приемы, выработанные при строительстве и оформлении зданий, использовались мастерами для украшения утилитарных предметов. Поэтому в целом ряде случаев четкая конструктивность формы, согласованность ее с художественной декорацией, высокая профессиональная техничность исполнения позволяют обыденный предмет считать законченным произведением народного, крестьянского искусства.

В этой связи не случайно стремление исследователей изучить памятники материальной культуры русского крестьянства по типам и по группам, определить локальные центры их производства и наибольшего распространения, просле

дить пути их исторического развития, выявить своеобразие местных вариантов.

Из многочисленных деревянных бытовых предметов крестьян северо-западного Поморья, таких как круглые чаши — братины, кары — блюда с узорчатыми прорезями для отварной рыбы, мутовки с резными фигурными ручками и др., выделяются в наиболее самобытную группу вальки с рельефными узорами на верхней нерабочей поверхности, удилища и прялки. Хотя названные предметы, в значительной мере собранные в музеях, относятся к XIX в., многие из них сохранили в обработке древние традиции. Условность и четкая выразительность изобразительного мотива, архаичность вечно живущего орнамента из розеток, ромбов и других элементов, специфика древнейшей по технике трехгранно выемчатой резьбы, понимание цвета, колористических законов — все это свидетельствует о навыках многих поколений, о выработке определенных эстетических норм и представлений (рис. 1).

Примером, который раскрывает нам традиционность художественных вкусов во второй половине XIX в., является работа одного из жителей с. Чавоньга на Терском берегу Белого моря — деревянное удилище для подледного лова (собрание Эрмитажа, № ЭРД-2671). Это небольшая прямоугольная лопаточка с фигурной ручкой — катушкой, на которую наматывается леска, ее конец пропускается сквозь круглое отверстие на рукояти. Лопаточка предназначается для расчистки снега; короткую рукоять легко держать в руке и удобно класть на края лунки. В настоящее время подобные рыболовные снасти в большом почете у молодых поморов, которые пользуются в основном старыми запасами отцов и дедов. Удилище по форме своей необыкновенно просто и конструктивно. Его поверхность покрыта тонкой геометрической резьбой, выполненной с чувством такта и художественной целесообразности. О традиционности исполнения говорит не только отточенность формы и техника резьбы, но и архаичность узоров из звезд, ромбов, розеток, которые связаны с древними мифологическими представлениями.[238]

Языческая в своей основе символика с необыкновенной устойчивостью сохраняется в русском народном искусстве, в частности в творчестве поморов северо-западного Поморья.

Характерным примером может служить резной валек, выполненный в 1805 г.[239] Это одна из редких датированных и подписных вещей крестьянского искусства. Валек удлиненной прямоугольной формы, завершающейся ступенчато расположенными островерхими башенками — зубцами, украшенными розетками и ромбами. В центре наружной поверхности, в одной из больших розет, отчетливо чи-

тается надпись: «Сумъской волости кре- стиянина Алексея Пашина сия иалча 1805 года майя 23 дня в Тириберк». Гравированная подпись выглядит легким орнаментом, перекликающимся с незатейливой, но очень естественно изображенной тонкой веточкой цветущего растения, как бы случайно отходящей от розетки вблизи ручки валька. Перед нами вновь отражение устойчивых эстетических представлений, вылившихся в строгую систему геометрического узора, исполненного в технике трехгранно выемчатой резьбы. Следует отметить, что в северо-западном Поморье имеются образцы подобного типа резьбы и более раннего периода. В бывш. Сумской волости (ныне Беломорский район Карельской АССР) в с. Вирма имеется Петропавловская церковь 1759 г. Один из ее внутренних опорных столбов декорирован великолепной по узору трехгранно выемчатой резьбой. Сумская волость была не столь велика, чтобы ее жители не знали такого значительного храма. Возможно, и в церквах Сумпосада имелась художественная резьба подобного рода. О ее широкой распространенности говорят многие предметы крестьянского обихода, поступившие в музейные собрания из бывш. Архангельской губернии, с территории Поморского берега. Характерен узор резьбы на вальке 1720 г. из собрания Эрмитажа,[240] на поморских вальках 1720 и 1798 гг. из собрания Государственного исторического музея.[241] Особенно совершенно художественное оформление валька 1798 г. Среди гармоничной сети геометрических узоров на нем имеется подпись автора: «Сей каток работал Афо- насей Корелской своеручно». Форма же идентична вальку 1805 г.

Однако резьба более сочная, более насыщенная, она как

ковер застилает всю поверхность предмета. Фамилия мастера позволяет предположить, что этот талантливый резчик, возможно, был выходцем из карел или приезжим с Карельского берега. Во всяком случае характер резьбы Афонасия свидетельствует как о его личном таланте, так и о глубоких традициях искусства, связанного в значительной мере с мастерством древних новгородцев — одних из первых русских поселенцев этих мест.

С другой стороны, валек 1805 г. имеет для исследователей ценность исторического документа из-за «легенды» — надписи мастера, которую он включил в декоративную композицию. Из нее мы узнаем имя мастера, его происхождение, дату изготовления предмета; «легенда» фактически раскрывает перед нами страницы жизни поморов. Охотник на морского зверя, крестьянин Алексей Пашин выполнил свой валек на становище Тири- берихе на Баренцевом море вблизи устья Териберки. Сумляне, как сообщает этнограф С. В. Максимов, промышляют «по тем же правилам и при тех приемах и условиях, как и все другие поморы, обыкновенно в трех становищах: Гаврилове, Териберихе и в Вайдогубе. Отправляются они туда также в начале марта, прямо на Колу. Из Сумы до Кандалакши едут на лошадях, а от Кандалакши до Колы на оленях. Весь путь совершают в две или три недели... С мурманских промыслов сумляне возвращаются домой после 20-х чисел августа».[242] Несмотря на суровую обстановку на промыслах, напряженный опасный труд зверобоев, в свободное время поморы часто обращались к искусству резьбы по дереву. На целом ряде прялок сохранились «легенды», свидетельствующие именно об этом. Так, на одной из них читаем: «1899 года месяца апреля 6 дня делана на Зимнем море были под Сосновцем 30 верстах от земли Прялка девицы Овдотьи Лав- ривоновой Преди Прялку береги За отца бога моли».[243] Резал ее помор, промышлявший зверя у берегов Кольского полуострова вблизи устья Поноя на о. Сосновце. На другой прялке надпись более сдержанная: «Прялица работай: 1895 год в месяце марта девято на Кукщине работ Никифор Иванов Коворнин».

Становище Кукшино находилось вблизи Поноя. Коворнин, как и многие другие поморы, в период «веснования» (с марта по май) — охоты на тюленей, моржей и других морских животных — выполнил свою прялку для невесты, жены, дочери или племянницы. Фамилия Коворниных в наши дни очень часто встречается в Вар- зуге, реже в других местах Терского берега, но они, как правило, являются выходцами из той же Варзуги.

Прялка 1895 г. имеет ряд характерных особенностей, которые позволяют выделить работы аналогичного порядка в особый тип,

в данном случае «терский» тип. Донце прялки гладкое, хотя известны и орнаментированные, в него вставляется стройная вытянутая лопаска с круглыми завершениями вверху и внизу на высокой фигурной ножке — балясине. Лопасть прялки заполнена по обыкновению богатой узорной резьбой; ее наружная поверхность имеет ковчег, подобный ковчегам на древнерусских иконах. Таким образом, центральная часть лопаски подчеркнуто выделена — основной узор оказывается окаймленным слегка поднятым бортиком. Узор резьбы геометрический — всевозможные круглые, вихревые розетки, квадраты, ромбы, городки, обычный арсенал элементов, которыми пользуется резчик по дереву. Композиционное построение поражает четкостью, уравновешенностью, гармоничностью. Пластичность резьбы, мягкость линий тонкого рисунка свидетельствуют о таланте и большом мастерстве помора, великолепно чувствовавшего материал, понимавшего его особенности. Эта прялка не единична, она один из удачных вариантов излюбленного, общепринятого на Терском берегу типа. Любопытно отметить и такую деталь: если прялка делалась из цельного куска дерева, из корневища (отсюда название прялок «коренуха»), то место сгиба украшали коньком — скульптурной фигуркой, как бы крепящей ножку прялки с донцем. Порой конек оставался без детальной проработки.

Прялки «терского» типа получили широкое распространение на Терском берегу, отдельные их экземпляры попадали и на Карельский берег, но лишь как привозные. Учитывая, что жители Терского берега, рыболовы и охотники, занимались резьбой различных бытовых вещей с художественной отделкой только для себя и членов своей семьи, на продажу не изготовляли, произведения поморов являются характерными образцами народного искусства определенного локального круга. Прялки «терского» типа имеют своих предшественниц более раннего времени. Они отличаются более округлой пластикой резного рельефа, сквозной резьбой и четкой цветовой гаммой красного и зеленого колера. Конструкция их и в начале XIX в. была той же — донце, ножка, лопаска. Однако большинство их было разборными, трех- или двухчастными, что удобно при переноске. Ножка напоминала фигурную балясину, а лопаска имела прямоугольную либо прямоугольную с кругами на концах форму, с обязательно выделенным бортиком. Интересный экземпляр подобного типа хранится в собрании Музея этнографии народов СССР (№ 2955-1а). В одной из декоративных розеток прялки поставлена дата и инициалы владельца: «1849 КПВ». Лопаска прямоугольной вытянутой пропорции с солнцеподобными розетками-плоскостями вверху и внизу, центральное поле украшено сквозной резьбой сложных переплетений. Ножка фигурная. Прялка окрашена в темно-зеленый и красный цвет. Более изящна разборная прялка «терского» типа из собрания Эрмитажа (№ ЭРК-2671). Общий силуэт тот же. Низкий пластичный рельеф лопаски с различными порезками со

ставляет сложное переплетение, в центре которого сердцевидная фигура. Верхняя и нижняя розетки покрыты резьбой. Окраска выполнена в два тона: красный и зеленый. Более строгий, грациозный облик прялки, ее тщательно проработанный рельеф, особая мягкая пластичность позволяют считать данную прялку более ранней и датировать ее началом XIX в. (рис. 2). Между нею и прялкой 1849 г. могут быть поставлены прялки с сердцевидными узорами резьбы на лопасках из собрания Эрмитажа и Государственного исторического музея.[244] Так как эрмитажная прялка привезена из Керети, а воспроизведенная в альбоме А. А. Бобринского из Кеми, можно вновь отметить широкое их бытование на территории северо-западного Поморья в прошлом.

Несколько выпадающей из общего строя прялок является одна, лопасть которой чуть расширена в центре и украшена S-образными резными завитками, вверху и внизу небольшие круглые розетки, причем верхнюю венчает композиция, напоминающая завершение шатровых церквей.[245] По существу в ее резьбе наличествуют все элементы резных прялок «терского» типа, с другой стороны, она несет в себе ядро, основной силуэт прялок, декорированных живописной росписью, которые получили распространение на Поморском берегу с небольшим выходом за его пределы во второй половине XIX в. Не есть ли это образцы севернорусского народного творчества, развившего тип древней новгородской прялки XIII—XIV вв., возможно, появившейся в северо-западном Поморье вместе с первыми переселенцами из новгородских земель? [246]

Прялки со сквозной резьбой и тонко проработанным рельефом имеют своим ближайшим прототипом барочную резьбу иконостасов XVII—XVIII вв., сильно переработанную и видоизмененную. Принцип округлого пластического моделирования сложного переплетения S-образных завитков, сердцевидных и иных узоров стилистически сближает между собой архитектурную и бытовую резьбу. Это обстоятельство позволяет датировать прялки «терского» типа временем от рубежа XVIII—XIX вв. до начала XX в.

В плане некоторых уточнений и подтверждений датировок интересно привлечь изделия шведских, норвежских, прибалтийских и других крестьянских мастеров; их вещи хранятся в музеях Вильнюса и Турку, Ленинграда и Стокгольма, Осло и Копенгагена. Прялка как наиболее своеобразный предмет бытового искусства имеет неделимую конструкцию (прялки-коренухи) и разборную (при этом прялку могут использовать как швейку). Вариант разборных прялок принят всеми названными народами. Лопаска обычно вставляется в разнообразные устои, в том числе

и обычный кронштейн. Лопаски всех нерусских прялок поражают декоративной разработанностью сложного геометрического узора, где плоская резьба сочетается с крутым рельефом, постепенно его вытесняя. В литературе отмечается, что начало этого процесса относится к концу XVII в.[247] Внешний вид и конструкция прялок приводит к выводу о сходстве стиля, о близости эстетических представлений крестьянских мастеров вышеупомянутых народов. Искусство севернорусских, в частности терских, мастеров отличается неповторимой спецификой, которая не имеет абсолютного повторения и совпадения с иноземной. Рассматривая памятники крестьянской резьбы по дереву, мы можем говорить о некоторых общих чертах эстетических представлений, которые выразились, в частности, в идентично развитом узорочье и яркой раскраске чисто бытовых предметов.

Особый тип прялок был выработан русскими мастерами Карельского берега. Число сохранившихся экземпляров, которые несут на себе следы художественной обработки, невелико. Некоторые из них сохраняют в упрощенной форме силуэт прялок «терского» типа, но ничем, кроме ковчега, не украшены (собрание Эрмитажа, № ЭРД—2673). Такого рода прялки еще встречаются в Кандалакше — когда-то большом посаде с острогом и монастырем XVI в., разрушенными в середине XIX в. при осаде англичанами.[248] Более интересными оказались прялки-коренухи из Княжой Губы на берегу Кандалакшского залива. Они характерной, несколько грубоватой формы, с широкой лопатообразной ло- паской, зауженной вверху и заканчивающейся круглой плоскостью с розеткой в нижней части. Один из экземпляров местной работы конца XIX в. (собрание Эрмитажа, № ЭРД-2678) довольно искусно украшен резным орнаментом из сердцевидных фигур, розеток, зубчиков и окрашен в зеленый цвет с жухлокрасными и белыми оживками по узору (рис. 3). Княжая Губа, по свидетельствам местных старожилов ближайшей округи, издавна слыла, в большей мере чем Кандалакша, местом производства прялок. Вполне вероятно, что резчиками были те же мастера, которые участвовали в судостроительном и бондарном деле, развитом в связи с рыболовным промыслом. В Княжой Губе работали русские и карелы. Первые изготовляли прялицы с резьбою и росписью, другие — прялки с колесами на точеных ножках — самопряхи. Любопытно, что самопряха воспета в «Калевале»:

Ты красотка, жил хозяйка,

Суонетар, ты жил богиня,

Ты прядешь прекрасно жилы,

Пряха с стройным веретенцем.

Рис. 3. Прялки XIX в. (Карельский берег).

Рис. 3. Прялки XIX в. (Карельский берег).

С медным остовом у прялки,

С колесом ее железным! [249]

Известно, что на Карельском берегу особое распространение в среде русского и карельского населения получили самопряхи, называемые зачастую «шведскими прялками». В этом прослеживается однотипность, возможно, и заимствование форм бытовых предметов от соседних народов, с которыми населению западного Поморья приходилось сталкиваться по разным причинам довольно часто. Торговый обмен различными товарами, в том числе и ремесленными изделиями, существовавший на Севере с древних времен, несомненно способствовал проникновению в быт всевозможных элементов культуры из-за рубежа. Не случайно, что и в наши дни в посудных шкафах поморских домов можно видеть английский фаянс 1840—1860 гг. различных фабрик (Spode, Minton, Davenport и др.); сохранились свежие еще воспоминания и о медной шведской посуде, котлах и т. п. В этом нет ничего удивительного, если вспомнить о длительных торговых связях на берегах Студеного моря. Торговать на Беломорье с поморами приходили купцы из Норвегии и Швеции, Дании и Германии, Франции и Голландии, Англии, Испании, Португалии.[250] Примечательно, что вывоз в Швецию холста, пестрой крашенины, деревянной утвари в виде липовых ложек, ставцев, чарок и т. п., гребней, рукавиц, вязаных чулок, ковров, полозов, саней, шуб, платков и других предметов преобладал над вывозом сельскохозяйственной продукции. Изделия русских ремесленников, привозившиеся в гостиный двор Стокгольма (он был выстроен специально для русских в 1637 г.), бойко расходились среди городского и крестьянского населения Швеции.[251] В XVIII в. туда приезжало большое количество мелочных торговцев.[252] Если шведы, ближайшие соседи западных земель Поморья, поставляли на русский рынок преимущественно медь и железо, иной раз готовые изделия (колокола, котлы, кумганы, тазы и прочие пред

меты домашнего обихода), то в Швецию отправляли самые разные товары из Кеми, Олонца, Ладоги, Тихвина, из отдаленных сел Сермаксинского, Оятского, Оштинского и Мегорского погостов (Ладожское и Онежское озера).[253] Трудно говорить о тех произведениях русского крестьянского мастерства, которые попадали в повседневное пользование к населению зарубежных стран. Можно лишь предположить, что они вошли в быт народов Скандинавии, но сохранились до наших дней, видимо, в чрезвычайно малом количестве, возможно в единичных экземплярах, так же как привезенные когда-то на Север России деревянные изделия иноземных мастеров. Не случайно, что в Стокгольмском музее сохраняются среди деревянной утвари скобкари — характерная посуда русского производства.[254] Можно полагать, что резные ладьевидные сосуды были распространены у шведов, так же как у русских — большие деревянные долбленые и бондарные кружки с крышкой для пива. Любопытно, что такие кружки за столетия своего существования удержали форму без изменения (новгородские кружки бондарной работы известны с X в., скандинавские — того же периода).[255] Видимо, в среде первых новгородских переселенцев на Севере посуда местного производства бытовала наряду с привозной из-за рубежа. Ныне сохранилось немало кружек севернорусской работы XIX в. и единицы, относящиеся к XVIII в. Удалось установить, что последние сделаны скандинавскими мастерами. Они в известной мере дополняют наши представления об используемой русскими на Севере деревянной утвари второй половины XVIII в. Таким редким примером является кружка из собрания Эрмитажа (№ ЭРД-687). Кружка цилиндрической формы, на четырех ножках в виде лежащих львов. Крутая изогнутая ручка, украшенная легкой гравировкой, завершается скульптурно проработанной фигуркой льва с короной на голове. На полусферической крышке имеется рельефное украшение — в центре круга лев под короной, стоящий на изогнутой алебарде, вокруг него по краю гирлянда из приспущенных полотенец с тюльпанами. Днище декорировано резной рельефной розеткой, сбоку от нее врезаны инициалы, видимо мастера, — «OPS». Любопытно отметить саму текстуру дерева, из которого выполнена данная пивная кружка, — светло-коричневое с более темными разводами; шведы такое дерево называют бородавчатой березой.[256] Подобные деревянные кружки разных типов известны в начале XVII в. в Норвегии, Швеции и Дании.28 Все они в той

или иной мере украшались резьбою. Самыми простыми, крестьянскими были те, которые декорировались лишь фигурками львов. Выполняли их профессиональные резчики, связанные с оформлением внутреннего убранства церквей.

Не менее редким экземпляром является кружка из собрания Музея этнографии народов СССР (№ 1338). Крышка и верхняя часть ручки, к сожалению, утрачены. Однако на гладкой поверхности цилиндрического тулова имеется выжженный рисунок. Он как коричневая паутина покрывает корпус сосуда из светлой березы. Композиция имеет три интересных момента. Около ручки под инициалами «PPD» стоит дата— «1793». Центром композиции является вензель из двух переплетенных, зеркально расположенных латинских букв «С» под короной. Кружка имеет четыре ножки в виде фигур лежащих львов. Первое обстоятельство помогает уточнить время появления не только кружек на месте их изготовления, но и возможного их попадания в Россию. Второе — деталь, свидетельствующая об использовании нумизматических материалов XVIII в. в крестьянском искусстве. Об этом же говорит и изображение норвежского королевского льва под короной на ручке первой кружки, и льва на алебарде на ее же крышке.[257] Третьим элементом, обращающим на себя особое внимание, являются скульптурные фигурки лежащих львов. Они выполнены обобщенно, выразительно. Они характерны для работ крестьянских мастеров, но пришли в их творчество несомненно от ювелиров, местных и зарубежных серебряных дел мастеров.

Монолитные кружки из березы по своему типу являлись более ранними. В XIX в. получили распространение бондарные изделия из плотно пригнанных друг к другу вертикальных дощечек, соединенных вверху и внизу тугими обручами. В Норвегии такого рода жбаны, ведра и т. п. украшались свободной кистевой росписью, иной раз с подчеркнутым контурным рисунком.[258] В этом отношении интересна кружка из собрания Государственного исторического музея с инициалами мастера «YIE» и датой «1779» (III 8806/1208).

Роспись «1а rose» относится ко времени от 1700 г. до первых десятилетий XIX в.[259] Интерьеры изб, храмов, домашняя утварь, сундуки, поставцы — все расписывали с большим художественным вкусом. В этом отношении можно видеть много общего с севернорусскими мастерами, для которых роспись была существенной частью художественной отделки.

Деревянные сосуды свидетельствуют об идентичности подхода к росписи наружной поверхности предмета. Если норвежский мастер Томас Блике в 1713 г. украсил братину орнаментом, сюжетными изображениями и надписями,27 то на севернорусских братинах XVIII в. имеется роспись аналогичного типа (собрание Эрмитажа, № ЭРД-550). Из числа русских изделий конца в. можно привести деревянное блюдо, расписанное сюжетными и орнаментальными мотивами.28 Та же типологическая близость наблюдается в производстве и оформлении крестьянских жбанов, баклаг, кружек, бочонков и других бытовых изделий в.29 Многие из них украшались росписью: северодвинские миниатюрной, где в четком рисунке воедино сплетались жанровые, сюжетные картинки с растительным орнаментом; вологодские более монументальной сюжетной и орнаментальной; заонеж- ские свободной кистевой, размашистой, с растительными цветочными мотивами, с изображениями роз в различных ракурсах. Роспись декорировала в северных областях России очень многое — мебель, предметы домашнего обихода, орудия труда.

На Поморском берегу Беломорья до недавнего времени роспись сохранялась в интерьерах изб. Как правило, ею украшали внутренние перегородки, створки навесных шкафчиков, подпечные доски, поставцы и т. п.; расписывались прялки — необходимый предмет женского домашнего труда.30 Прялки XIX в. на Поморском берегу зачастую именовались «кемлянками». Они имели широкое гладкое донце, точеную ножку — балясину и веслообразную лопаску — суженный вверху прямоугольник, завершающийся, как принято в северо-западном Поморье, круглыми плоскостями на концах. О силуэте этих прялок уже упоминалось выше в связи с одним экземпляром переходного типа от терских к поморским. Последние во второй половине XIX в. получают широкое распространение от Кеми до Сумпосада. Единичные, видимо привозные, были встречены в Нёноксе. Обычно местные художники окрашивали прялку в красный или зеленовато-голубой цвет, а по нему разбрасывали яркие контрастные по отношению к фону букеты роз и других цветов с белыми оживками. Свободная кистевая роспись характерна для более широкого района, чем только Поморский берег, — она охватывает все Заонежье, частично подходя к Каргопольскому району Архангельской области и к Вологодской области вблизи Вельска. В специальной

литературе было высказано мнение, что манера свободной кистевой росписи своими корнями уходит в искусство древней Руси, в культуру древнего Новгорода. Позднее, в XVIII в., она была обогащена мотивами красочной книжной миниатюры, получившей свое развитие в монастырских стенах Выго-Лексинского обще- жительства. После его закрытия в середине XIX в. многие из монастырских художников в одиночку или артелями ушли на заработки. Их искусство вошло в быт русского населения Заонежья, Поморского берега и ближайших к нему районов Архангельской губернии. Учитывая географическое местоположение Выговского монастыря, не приходится удивляться выходу его мастеров в перечисленные районы. Поэтому вполне закономерно, что от Кемского до Онежского уездов во второй половине XIX в. получили распространение прялки с сочным живописным оформлением (рис. 4). Вполне справедливой является мысль о том, что «именно с выгорецкими мастерскими по росписи деревянных бытовых изделий связано происхождение сохранившихся на Севере расписных шкафов XVIII в., которые украшались рисунками птиц-си- рвнов, коней, львов, единорогов и растительным орнаментом, исполненным в свободной живописной манере».[260] В музейных собраниях (Государственный исторический музей, Государственный Русский музей, Эрмитаж и др.) сохранились характерные образцы кре-

стьянского искусства такого типа. Немало в их числе предметов в., что свидетельствует о массовости распространения росписи в народном быту от рубежа XVII—XVIII в. до XIX в. Характерным примером работы севернорусских мастеров XVIII в. является шкаф (собрание Эрмитажа, № ЭМБ-510) с рельефной резьбой в виде раскрашенных акантовых побегов на дверных створках и с росписью букетов цветов в вазонах на боковых стенках. Резьба сочетается с красочной нарядной росписью, они вполне гармонично увязаны с формой предмета, состоящего из массивного поставца и укрепленного на нем небольшого шкафчика. Конструкция такого типа была распространена чрезвычайно широко у многих народов, с той или иной художественной окраской. В этом отношении типичен шведский шкаф 1845 г. с характерной цветочной росписью, витыми плетенками и пр.[261] В его полуарочном завершении имеется рельефная головка ангелочка с распластанными крыльями. Эта декоративная деталь перекликается с многочисленными резными головками подобных же ангелочков, которые составляют элементы декоративной иконостасной резьбы русских северных церквей. Число сравнительных примеров можно было бы увеличить, но все они приводят к выводу о древних историко-культурных связях между русскими и их северо-западными соседями. Если это положение утвердилось в исследованиях, касающихся русского жилища, то, видимо, предметы материальной культуры в значительной мере его расширяют и конкретизируют. Росписи северо-западного Поморья и в архитектуре и в быту при всей своей близости к декоративно-живописной манере шведов, норвежцев и др. сохраняют свой собственный колорит с узколокальными особенностями.

Приведенные материалы позволяют отметить характерные особенности резьбы и росписи в крестьянском творчестве северозападного Поморья, выделить отдельные типы памятников народного искусства, свидетельствующие о глубине его традиций, об общности художественных представлений на определенном историческом этапе, о местном колорите, о специфике.

<< | >>
Источник: Путилов Б.Н., Чистов К.В. (ред.). Фольклор и этнография Русского Севера. 1973

Еще по теме И. Н. Уханова РЕЗЬБА И РОСПИСЬ НАРОДНЫХ МАСТЕРОВ СЕВЕРО-ЗАПАДНОГО ПОМОРЬЯ:

  1. 3.3. Каковы были особенности субцивилизационного развития Северо-Восточной, Северо-Западной и Юго-Западной Руси?
  2. Глава 29 АНГЛИЙСКИЕ ПОИСКИ СЕВЕРО-ЗАПАДНОГО ПРОХОДА И ПЕРВЫЕ ОТКРЫТИЯ В ЗАПАДНОЙ АРКТИКЕ
  3. Северо-Западный (Индо-Аравийский) сегмент
  4. Северо-Западный сегмент
  5. Плавание Амундсена Северо-Западным проходом
  6. Каледониды Северо-Западной и Центральной Европы
  7. Открытие Отером северо-западного побережья Европы
  8. Гвоздев и Федоров — первооткрыватели Северо-Западной Америки
  9. Ал-Ваззан (Лев Африканец) в Северо-Западной Африке
  10. Походы в Югру и Северо-Западную Сибирь в XI—XIV веках
  11. Плавание Чирикова — открытие Северо-Западной Америки и Алеутских островов