<<
>>

3.1.4. Государственная идеология наркотизма: прогибиционизм в наркополитике

В этом параграфе мы постараемся показать, каким образом разные на первый взгляд интересы и дискурсы наркотизма традиционных антинаркотических субъектов (правоохранительных структур и наркологов) обнаруживают точки соприкосновения, что в свою очередь ведет к их общей заинтересованности в установлении прогибиционистского направления антинаркотической политики.

Будет также описано, каким образом политика запрета поддерживается дискурсивно через конструирование «выгодного» образа потребителей наркотиков или (в терминах теории конструкционизма) какие утверждения-требования выдвигаются «традиционными» акторами относительно причин распространения наркомании и способов противодействия употреблению наркотиков.

Различные на первый взгляд дискурсы наркологов и правоохранительных органов объединяет дискурсивное клеймение потребителя наркотиков как «ненужного обществу человека». Отчуждение наркомана указывает на процесс, вследствие которого субъект лишается свободы и юридических прав. Общество начинает воспринимать его как «чужого», на него возлагают некую моральную вину, считая, что наркомания связана с преступлениями или граничит с ними. Стигматизация здесь выполняет функцию оправдания реальных действий по изоляции «мешающих индивидов». Правоохранительная система, в основе которой лежит восприятие потребителей наркотиков как преступников, отправляет их в тюрьму и закрепляет за ними статус преступника, а восприятие потребителей наркотиков как больных влечет за собой изоляцию в наркологическом диспансере и превращение их в по-настоящему больных людей (как, например, в случае лечения нейролептиками). Как уже было показано, цель совместных действий политиков, врачей, правоохранительных сил - находить, отслеживать, изолировать и нейтрализовать людей, чья коллективная идентичность является угрожающей. Или, другими словами, контролировать «врага существующего порядка»524.

Различные на первый взгляд интересы двух главных антинаркотических акторов также, обнаруживают общие черты: эти субъекты очень схоже определяют систему мер по противодействию наркотизации, а именно они выступают за жесткие запретительные механизмы борьбы с наркоманией (прогибиционизм). Все запретительные системы имеют в своей основе простой принцип - уничтожение возможности употребления наркотических веществ для иных целей, нежели научные или медицинские, путем полного и всеобщего их запрещения, а также репрессий в случае нарушений запрета. Соответственно, стратегии запретительной политики нацелены на уменьшение наркопотребления при помощи более строгого государственного контроля, усиления принудительных мер, ужесточения наказаний, пропаганду негативного отношения к наркотикам посредством СМИ и системы школьного образования. Прогибиционизм, или система запрета, делает акцент в работе на снижении предложения наркотиков и лечения последствий их употребления. Вторая сторона этой цепочки (спрос) закреплена за структурами, занимающимися профилактикой; как государственными, например, Мини стерством образования, так и негосударственными - различными общественными объединениями.

В установлении режимов запрета аргументы морального плана играют первостепенную роль. Исторически системы запрета сложились на Западе, особенно в англо-саксонских странах, под влиянием протестантизма, призывавшего к «моральному крестовому походу» против грешных соблазнов, под которыми подразумевались табак, алкоголь, наркотики, проституция и т.п. Действительно, социальные выгоды воздержания налицо: ведь тот, кто не курит, не пьет, не употребляет наркотики и умеет сопротивляться этим соблазнам, обладает массой достоинств для общества: он не портит свое здоровье и здоровье окружающих, он не склонен нарушать общественный порядок, он не может прогулять работу «по пьянке», он практически ничего не стоит системе здравоохранения и прочим социальным институциям. В качестве аргументов сторонники запрещения наркотических веществ приводят так называемую «теорию дегенерации».

Согласно этой теории, алкоголизм или наркомания часто являются наследственным пороком. Следовательно, нужно разорвать этот порочный круг путем полного запрета этих продуктов.

В России XIX века те же моральные аргументы использовались при обличении употребления алкоголя, правда, уже в рамках не протестантской этики, а православных ценностей: утверждалось, что алкоголь и наркотики способствуют падению нравов, росту преступности, разрушают семьи, калечат жизни людей, ставят под сомнение моральные ценности и т.д. В XX веке тезис воздержания сменился общественной моралью умеренности. С уходом многих моральных запретов (на ненормативный секс, азартные игры, гомосексуализм, аборты и т.д.) сторонники запрещения употребления наркотиков все чаще обращаются к медицинским и социальным аргументам. В современном обществе именно этот вид аргументов является лучшим оправданием существования запретительных систем. Если на моральные аргументы противники прогибиционизма могут привести столь же убедительные контраргументы, то обязанность государства защищать здоровье своих граждан оспаривать труднее. Помимо того, идеологи запретительных систем пытаются доказать, что наркотические вещества представляют угрозу для общества самим своим существованием. Описанные выше дискурсы основных антинаркотических субъектов отражают удивительно устойчивую идеологию наркотизма, рассматриваемую некоторыми авторами в качестве целой системы знаний о наркотиках и их употреблении и получившую свое развитие с первых шагов антинаркотической политики конца XIX - начала XX веков525. В рамках этой идеологии наркоман описан квазимедицинским языком как обладатель ряда моральных и психологических качеств. При этом предполагается применение к нему ряда силовых действий, вытекающих из идеи о социальном вреде наркомании. При этом приносимый обществу вред от наркоманов является в рамках этого дискурса ключевым аргументом необходимости применения карательных санкций.

Одним из носителей моральной аргументации в прогибиционистской стратегии антинаркотической политики в России является Русская Православная Церковь.

Она может быть названа одним из относительно новых субъектов наркополитики на постсоветском пространстве. Если в советское время церковь как институт была отделена от государства и не играла значимой роли в общем политическом процессе, то во второй половине 1990-х годов она постепенно начинает включаться в политическую жизнь страны (например, участие Патриарха Алексия II в предвыборной кампании Б. Ельцина) и в формирование и поддержание постсоветской идеологии в общем526 и антинаркотической идеологии в частности. В конце 1990-х годов во многих официальных заявлениях и документах подчеркивается важность участия церкви в борьбе с наркоманией. Необходимо отметить, что на протяжении 1990-х годов Православная Церковь была одним из наименее активных субъектов в антинаркотическом пространстве среди других религиозных конфессий и направлений. Например, Баптистская Церковь, а также представители некоторых других западных религиозных направлений в эти годы организовали многочисленные реабилитационные центры и группы взаимопомощи наркоманам. Подобные центры при православных церквях и приходах начали возникать в конце 1990-х. Таким образом, антинаркотическая деятельность Православной Церкви в какой-то степени может быть рассмотрена как реакция на процесс «подрыва» ее монополии на постсоветском религиозном пространстве. Религиозный дискурс наркотизма основан на моральных аргументах, когда наркотику и их потребление рассматриваются как грех (духовное распутство), а наркомания - как духовная болезнь527. В целом, прогибиционистские позиции Православной Церкви относительно антинаркотической политики в значительной степени совпадают с оценками и взглядами «традиционных» антинаркотических субъектов.

В идеологии, поддерживающей прогибиционизм, существует две основные дискурсивные стратегии: «милитаризирующая», при которой наркомания понимается как угроза национальной безопасности, и «медикализирующая», при которой наркомания рассматривается как эпидемия.

В медикализирующем дискурсе доминируют два основных термина - «эпи демия» и «эскалация».

Термин «эпидемия» используется довольно часто для описания катастрофических масштабов и последствий употребления наркотиков, а общественное мнение при этом усваивает чувство страха и испуга. Наркомания здесь уподобляется заразной болезни, распространяющейся от «уже больных» к «еще здоровым», от опытных наркоманов - к новичкам. Данный тезис разделяют правоохранительные органы, медики, а также представители Православной Церкви, В частности, приводятся данные, что 1

наркоман «заражает» до 60 человек528 (в разных источниках цифры колеблются от 15 до 60). Проще не допускать к наркоманам здоровых людей вообще, чем потом, когда они сами станут наркоманами, тратить деньги и силы на их лечение, реинтеграцию в общество и т.д. Следовательно, проблему можно предотвратить только запрещением наркотиков.

С другой стороны, понятие «болезни» используется в государственном дискурсе довольно избирательно. Например, оно никак не учитывается в Уголовном кодексе. Так, в нем не рассматривается проблема: является ли то или иное правонарушение результатом болезни, и если да, то не освобождает ли это человека от ответственности за совершенное деяние. В судебной практике редко практикуется освобождение от ответственности по причине признания человека зависимым от наркотиков. Это еще раз подтверджает гипотезу о том, что совместные усилия правоохранительных сил и наркологов на протяжении нескольких последних десятилетий позволили им произвести своеобразный раздел «сфер влияния» (включая дискурсивную) в антинаркотической области.

«Теория эскалации» является аргументом, оправдывающим запрещение так называемых «легких» наркотиков. Она основывается на гипотезе о том, что употребление марихуаны и гашиша непременно подталкивает, заставляет человека переходить на «тяжелые» наркотики - кокаин, опиаты и пр. Считается, что человек, употребляющий каннабис, стремится расширить гамму новых ощущений, которые дает ему этот наркотик, и поэтому рано или поздно переходит на употребление новых, еще неизведанных веществ.

Такая эскалация постепенно «засасывает» его. Иными словами, курильщик марихуаны является потенциальным героиноманом. Эта гипотеза была выдвинута рядом американских ученых в конце 1930-х годов и была взята на вооружение сторонниками запретительных систем с 1960-х гг. В российской научной литературе также можно встретить цитаты, подтверждающие этот тезис: «по данным медиков, до 95% детей, потребляющих героин, начинали именно с конопли»529. «Нельзя говорить о наркотиках, что они легкие или тяжелые. В первую очередь это наркотики, и их потребление оказывает неблагоприятные и необратимые последствия для человеческого организма. Нет гарантии того, что человек, попробовав «легкий» наркотик, не станет употреблять «тяжелые» наркотики», - сообщил заместитель директора Федеральной службы РФ по контролю за оборотом наркотических средств и психотропных веществ A.B. Федоров. По его мнению, «первая сигарета с марихуаной - это первый шаг к смерти, которая не за горами»530.

Влияние понятия «болезнь» имеет важное, хотя и неявное и непрямое, воздействие на понимание того, что есть наркомания на государственном уровне. Если наркомания - это «заразная болезнь» и «эпидемия», то вполне естественно, что больной не вправе решать самостоятельно, лечиться ему или нет. Лечение, исходя из протекционистской позиции, осуществляется не для личного блага «больного», а во благо всего общества (стратегия общественного здоровья). Одним из практических шагов, предлагаемых носителями данного дискурса, является введение обязательного медицинского освидетельствования населения на предмет потребления наркотических веществ531. Так, например, в июле 2003 г. Московская городская дума разработала законопроект о практически поголовном освидетельствовании населения на предмет употребления наркотиков. Необходимо также отметить, что идею принудительного медицинского тестирования, согласно опросу исследовательской группы «ЦИРКОН», поддерживают 56,8 % москвичей. «Партия жизни», возглавляемая спикером Совета Федерации С. Мироновым, организовала в 2003 г. эксперимент в ряде московских школ: вместе с аттестатом выпускникам выдают антинаркотичес- кий сертификат по результатам успешно сданного обязательного тестирования. Как заявил летом 2003 г. депутат Мосгордумы М. Москвин-Тарханов, «если мы будем с помощью тестирования «ловить» подростка на стадии пробования, 95% из них перестанут баловаться наркотиками»532. И даже признание того, что данная стратегия борьбы с наркоманией (включающая, например, право работодателя отправлять сотрудников на принудительное тестирование) открывает путь злоупотреблениям и коррупции, не перевешивает угрозы «всеобщей наркотизации».

Еще одним элементом медикализирующей стратегии является призыв к введению или оправданию принудительного лечения наркозависимых. Сегодня представление о том, что принудительное лечение является эффективным, разделяется многими экспертами, несмотря на прошлый советский опыт и данные, свидетельствующие об обратном. «Даже, например, если школьник пойман учителем, и он находится в состоянии наркотического опьянения, то в реальности его нельзя насильно заставить отправиться в наркодиспансер на лечение. Были раньше механизмы - теперь разрушены. Вы понимаете, чтобы насильно заставить, надо иметь определенный арсенал правоприменительных действий. Раньше это были ЛТП. Или лечебно-воспитательные профилактории. Сейчас мы не можем применить правоприменительную практику, не можем заставить. Заставить можно только с применением Закона. ...Я считаю, что лучше людей отправлять в лечебно-трудовые профилактории, чем сажать в тюрьму. Как это сейчас происходит по факту» (Сотрудник отделения детской и подростковой наркологии НИИ Наркологии Минздрава России, Москва, Интервью № 4, см. приложение).

Мнение работников государственной наркологии относительно необходимости введения принудительного лечения полностью разделяется представителями правоохранительных структур. «Многие развитые страны занимаются лечением наркозависимых принудительно, и это никак не влияет на демократию; к примеру, Голландия, считающаяся достаточно свободной страной в плане хождения «лёгких» наркотиков, лечит своих героиновых наркоманов», - отметил заместитель председателя Государственного комитета по противодействию незаконному обороту наркотических средств и психотропных веществ (Гос- наркоконтроля)533 Александр Михайлов. После создания данной структуры этот вопрос стал все чаще и чаще озвучиваться представителями государственных органов, а после выборов в Государственную думу в декабре 2003 г. лоббирование этой идеи планировалось осуществлять в первую очередь при поддержке депутатов от «Единой России».

Для милитаризирующей дискурсивной стратегии сторонников прогибициониз- ма характерно использование военной риторики: «наркофронт», «война с наркотиками», «наркотическая оккупация», «вести наступление по всему фронту», «наступления против наркотической агрессии», «агрессия со стороны врага». В специализированной литературе приводятся случаи обнаружения мешков с героином, зараженных гепатитом В и СПИДом, из чего также делается вывод о превращении наркотиков в оружие массового поражения. «Эти цифры и факты надо знать, как на войне надо знать противника. Без этого борьба не может быть успешной» - цитата из книги-пособия для педагогов и родителей534.

Этот дискурс также активно поддерживается представителями Русской Православной Церкви. На встрече Епархии в Москве Патриарх Алексий II сказал: «Против российского народа ведется хорошо запланированная война». За- пад, утверждает он, виновен в моральном разложении россиян и, в особенности, молодежи, поскольку в западных странах работает мощная индустрия растления, в невероятных количествах поставляющая в Россию порнографические издания, пособия по программам так называемого полового воспитания. В России функционирует рынок алкоголя, наркотиков, порнографии и контрацептивов, обогащающий зарубежные мафии. «Мы должны поднять русский народ на борьбу за жизнь своих детей», - подчеркнул Патриарх535.

Можно предположить, что подобная милитаризация становится в руках властей способом тотальной мобилизации населения на борьбу с «врагом». Обилие в преобладающем дискурсе военной терминологии, как показал Нильс Кристи, отражает интересы тех социальных групп, которые призваны «вести войну». Популяризируя данный дискурс, они усиливают своё положение, в том числе и материальное. «Война с наркотиками, война с насилием, война с порнографией - они необходимы, чтобы улицы были безопасными, чтобы собственность была под защитой, а это - архетипические ситуации...», - пишет Кристи536. Опасность от распространения наркотиков, конструируемая сторонниками данного дискурса, оказывается настолько велика, что в борьбе с ней приемлемы любые контрмеры: применение особых методов правоохранительных органов (например, подслушивание телефонных разговоров), участники-провокаторы среди милиции, тайные агенты и свидетели и прежде всего рост уровня наказаний.

«Все изменения в законодательной сфере должны быть направлены на резкое ужесточение антинаркотической политики. И это позиция президента РФ. Президент ее озвучил совсем недавно на Совете Безопасности. И наша позиция последние десять лет такая же. Не надо играть в эти гуманистические игры. Мы все прекрасно понимаем, что большая часть потребителей является мелкими распространителями. Это борьба с незаконным оборотом наркотиков, она и подразумевает то, что потребитель, если он распространяет наркотики, попадает в сферу действия Уголовного кодекса» (Сотрудник отделения детской и подростковой наркологии НИИ Наркологии Минздрава России, Москва, Интервью № 4, см. приложение).

В следующей цитате приведены типичные для данного дискурса аргументы в защиту ужесточения наркополитики.

«Лицам, которые совершают сбыт наркотиков в группе, я бы, конечно, ратовал за отмену моратория на смертную казнь. Я бы до смертной казни довел. Тем лицам, которые занимаются простым сбытом, я бы давал пожизненное заключение. Никаких тут смягчений быть не может» (Заместитель прокурора Заволжского района г. Ульяновска, Интервью № 16, см. приложение).

Более того, идеи о введении смертной казни за некоторые виды преступлений с наркотиками в данном дискурсе подкрепляются идеями «справедливости»: так, в частности, утверждается, что «если мы, в принципе, готовы расстрелять человека, который в школу принесет килограмм гексогена, то килограмм героина убьет больше людей»537. Таким образом, потенциальная опасность от распространения наркотиков в контексте данного дискурса способна оправдывать применение самых жестких мер, а, следовательно, в конечном счете работает на утверждение прогибиционистской антинаркотической политики. Одним из ключевых элементов, с помощью которого обосновывается необходимость мобилизации ресурсов для борьбы с «новым врагом», является «стратегия запугивания». Согласно ей, угроза обнаружения факта наркопотребления и наказания за него удержит людей от незаконных операций с наркотиками, и тем самым снизится доступность наркотиков для потребителей. Помимо того, считается, что страх отпугнет от первых проб наркотиков тех, кто еще не начал употреблять, либо остановит на этапе разовых потреблений. Для реализации этой угрозы формируется аппарат контроля, идентифицируется и наказывается нарушающее закон поведение. Цена аппарата контроля и страдания нарушителей в результате стигматизации и заключения под стражу должны рассматриваться как цена за движение к «обществу без наркотиков». Наиболее важный критерий для хорошо работающей системы запугивания - малое количество нарушителей; в идеале угроза настолько хорошо интернализуется, что никто не осуждается538.

Интересно, что в риторике современных российских представителей проги- биционистского направления антинаркотической политики существует много похожего на дискурс американских идеологов «борьбы с наркотиками» 1970-х. «Или мы победим наркотики, или они победят нас!», - заявил в 1972 г. президент Никсон, открывая новый этап репрессивной политики в области наркомании. В 1986 г. президент США Р. Рейган утверждал, что наркотики «разрывают нашу страну на части» и «убивают ... целое поколение ... наших детей»539. В устах идеологов этой борьбы ставкой в ней становится не только народное здоровье и безопасность, как раньше; под угрозой теперь внезапно оказываются «принципы демократического общества» и даже «основы цивилизации»540. «Масштабы и темпы распространения наркомании в стране таковы, что ставят под вопрос социальную стабильность российского общества...«, - сообщается в Аналитическом докладе Совета по внешней и оборонной полити ке России (позже - Совет Безопасности) в 1997 г.541 «Незаконный оборот наркотиков - угроза национальной безопасности и целостности России» - под таким названием в октябре 2001 г. в Государственной думе состоялись открытые парламентские слушания. «Борьбу с наркоманией нельзя откладывать на потом, ибо ситуация настолько серьезна, что завтра может быть уже поздно!»; «Наркотизм поставил страну на грань катастрофы в настоящем и обрек на бесперспективное будущее»; «Наркомания - угроза всему российскому обществу, его подрастающему поколению, а значит, самому существованию России» -

цитаты из книги-пособия для педагогов и родителей542.

Согласно К. Гиртц, функция идеологии - в создании, во-первых, официальных понятий, способных интерпретировать ситуации, а во-вторых? - образов, «доносящих» смыслы этих понятий, и вызывающих эмоции и прямые массовые действия543. Наркотики могут использоваться как образы для «развращения» молодежи и, таким образом, разрушения будущего страны. Отсюда такие выражения, как «наркотики разрушают мозги молодых», «наркотики разрушают будущее страны», «угроза генофонда на лицо», «отечество в опасности!» и т.д. Когда подобные фразы употребляются в парламенте, в прессе высокими чиновниками (что имело место в России в конце 1990-х)544, активизируется эффективная антинаркотическая идеология.

Таким образом, оба описанных типа дискурсивных стратегий служат объединению основных акторов на фоне борьбы с наркоманией, поскольку и наркологи и правоохранительные силы являются частью прогибиционистских стратегий, выполняющих консервативную оборонительную функцию. Большинство людей воспринимают это как естественное партнерство, выполняющее задачи медицины; даже милиция рада отдать наркоманов в руки здравоохранительной системы. Однако интересно то, что система понятий и институциональная структура обоих антинаркотических акторов направлены на обеспечение взаимной поддержки545. Разделение дискурса наркотизма правоохранительных органов представителями руководства медицинских структур также характерно и для России. Так, министр здравоохранения РФ Юрий Шевченко на «правительственном часе» в Государственной думе 17 октября 2001 г. обвинил в росте потребления наркотиков международных террористов. В частности, он отметил связь резкого роста употребления наркотиков, произошедшего в 1995 г., с началом первой войны в Чечне546.

Вернемся к одному из основных вопросов, поставленных в начале данной главы, а именно: почему наркопаника возникла именно после 1997-1998 годов, хотя наиболее острый рост (судя по единственно возможным «объективным» показателям - данным медицинской статистики) пришелся на 1993-1997 годы, и почему именно проблема наркомании стала формулироваться как «проблема номер один» в российском обществе, несмотря на значительное количество других острых социальных проблем? Применение конструкционистской теории позволяет нам увидеть, что помимо объективных причин существующего разрыва между явлением и реакцией на него, существуют и причины «субъективного характера», а именно заинтересованность определенных социальных сил в сокрытии, замалчивании данных об определенном феномене либо в привлечении внимания к нему и раздувании общественного интереса. Один из возможных вариантов объяснения наркопаники, возникшей в конце 1990-х, может быть связан со столкновением интересов разных социальных групп в антинаркотической сфере, спорящих за обладание «правом» на проблему наркотизма. Все это позволяет предположить, что привлечение внимания общественности к данной проблеме именно в 1997-1998 гг. не было случайным. Как было показано, два основных государственных актора - правоохранительные органы и медики-наркологи - на протяжении советского и раннего постсоветского периодов обладали своего рода «монополией» на решение проблемы наркотизма. При этом даже в ситуациях возможных конфликтов между Министерством внутренних дел и Министерством здравоохранения, вызванных различием в «приоритетах» их деятельности и межведомственными разногласиями, проблемы, как правило, разрешались благодаря выстроенной в советские годы и отлаженной государственной системе вертикального подчинения. К концу 1990- х годов их общие властные позиции были в некоторой степени подорваны возникшими на антинаркотической сцене новыми игроками со своими, отличными от прежних, позициями и пониманием источников проблемы и способов ее решения. Конструкционистский анализ интересов «традиционных» антинаркотических акторов, лежащих в основе их деятельности и формируемых ими дискурсов наркотизма, показал значительную близость данных субъектов и заинтересованность в удержании и укреплении своего положения и ресурсной базы в антинаркотической сфере. Именно это, на наш взгляд, и лежало в основе наркопаники, спровоцированной во многом именно государственными антинаркотическими акторами, поскольку новые социально-экономические и политические условия предполагали возможности «подрыва» их монополии в «борьбе с наркотизмом» в постсоветской России. В следующем разделе будет показано, каким образом протекали эти процессы и к каким результатам привела наркопаника конца 1990-х - начала 2000-х.

<< | >>
Источник: Блюдина У.. Борьба с наркоманией в современной России: взгляд социолога права. - Ульяновск: Изд-во Ульяновского государственного университета. - 300 с.. 2006

Еще по теме 3.1.4. Государственная идеология наркотизма: прогибиционизм в наркополитике:

  1. з.1.3. Государственная медицина и медикализация наркотизма
  2. § 5. Государственное управление в сфере культуры и идеологии
  3. 3.1.1. Правоохранительные органы и криминализация наркотизма
  4. Исследовательский background: политизация и медикализация наркотизма
  5. 3.2. «Альтернативные» субъекты антинаркотической политики и их дискурсы наркотизма
  6. 1.2. Проблема наркотизма в советской России в 1910-1940-е годы: «ликвидация» наркомании?
  7. 1.3. Развитие наркотизма в послевоенной России: криминализация и «замалчивание» проблемы
  8. 1.4. Рост наркотизма в 1970-1980-е годы и политика «войны с наркоманией»
  9. Экономические различия между непрямым государственным вмешательством и государственной собственностью на средства производства при государственно-монополистическом капитализме
  10. Дискуссия. Какая идеология нужна России?
  11. СОВРЕМЕННЫЕ ПОЛИТИЧЕСКИЕ ИДЕОЛОГИИ
  12. Тема 14СОВРЕМЕННЫЕ ПОЛИТИЧЕСКИЕ ИДЕОЛОГИИ
  13. Политика и идеология