<<
>>

Глава 8 ВНЕ МЫШЛЕНИЯ

Дзэн действует в сфере недвойственности, мышление же, развертывание суждения протекает в области двойственности. Следовательно, никаким мышлением не достичь дзэн. Данная посылка является краеугольным камнем всякого обучения дзэн, но западный ум упрямо противится этому.
Запад горд своим крайне развитым аппаратом мышления и не желает верить, что есть узлы, которые он не способен распутать, и есть орешки, которые он не в состоянии разгрызть, взять хотя бы знаменитый дзэнский коан. Но пока не будет развеяно подобное заблуждение, пока учащийся глубоко и целиком не уяснит себе, что дзэн по своей сути лежит вне всякого мышления или иного, оперирующего двойственностью мыслительного процесса, никаких подвижек в сторону постижения дзэн не произойдет. Мысль способна проникать далеко; посредством рассудочной деятельности мы можем получить представление о едином, даже о пустоте, можем умом постичь верность Дзидзимугэ, «беспрепятственного взаимопроникновения всех част- ностей». Но при этом мы просто рассуждаем; мы не знаем. Все системы мысли довольствуются единым как конечной целью мышления; и только дзэн имеет смелость отбросить подобное представлениенаряду с остальными. Противоположностью единогоявляется множественность; истине же ничто не противостоит. Множественность и единое — лишь крайности в двухполюсном мире. Вне их располагается недвойственность, которая есть ни то, ни другое, ни обе эти крайности. Рассудок возвел здание мысли, чтобы объяснить возникновение вселенной через понятия. То породило единое, из единого возникло два, затем три, все то, что китайцы именуют тьмой вещей (и вань). Но считая так, мы вновь оказываемся в сфере двойственности. Пусть те, кто понимает до конца всю важность данного обстоятельства, читают дальше, ибо такое понимание существенно для занятий дзэн, составляет его краеугольный камень. Хорошим мерилом здесь могут послужить наши средства общения.
Помимо жестов с установленным значением мы вынуждены обращаться за помощью к словам. Слова представляют собой звуки или знаки условленного значения в отношении идей, мыслей или чувств. Они суть символы. Поэтому, когда мы хотим передать кому-то свой духовный опыт, мы должны опускаться до уровня мысли, чтобы облачить наши открытия в непроницаемую оболочку слов, чтобы передать их своему собеседнику. Ему же приходится «распаковывать» переданный символ, извлекая из словесной оболочки то, что осталось от действительного опыта. Та- кой же трехступенчатый процесс приходится повторять, отвечая на полученное послание. «Как я смогу описать это?» — говорим мы приятелю, пытаясь поведать об увиденном закате, балете или прочитанной книге. Как я смогу сделать это, не прибегая к данному грубому процессу передачи символа? Разве найдется символ, чтобы передать любовные переживания, или страх неминуемой смерти, или сатори? Средством общения является понятие, мысль, облаченная в принятые символы. Как таковая она вторична и мертва, подобно тому, как бадья с речной водой мертва по отношению к течению, воплощением которого является река. Эти понятия суть кирпичики мысли, посредством которых мы возводим здание мысли в устной речи или в написанном тексте, наподобие повести или пьесы. Они изготавливаются из вещества мысли в некоем строго регламентированном виде, понятном только для тех, кто знаком с этим языком, и не более. Но сами эти мысли суть вещи, содержащие в той или иной степени саму жизнь. Проклятие, дышащее неподдельной злобой, оказывается грозным оружием, столь же грозным, как поражающий тело дротик; то же самое проклятие может оказаться всего лишь принятым выражением легкой досады. Мысли ведь суть вещи, но грозные той силой, что в них заложена. Только до этого предела они обладают мощью; что касается остального, то был прав Юнг, когда говорил, что «никакое понятие не является носителем жизни». Лишь человеческий ум несет и может сообщать жизненную силу; в мыслях эта мощь большей частью оказывается запертой, бесполезной, а будучи невостребованной, неизбежно становится мертвой.
Мы каждый миг порождаем новые мысли, давая выход помыслам или чувствам, неважно, в воображении или же открыто. «Идет дождь», — говорю я, глядя в окно и выказывая свою досаду; и вы получаете мысль/чувство, откликаясь по своему усмотрению мыслью либо чувством, либо оставаясь безучастными. Так же и мои взгляды на буддизм, на новую книгу, что я собираюсь писать, либо моя вера в перерождение — все это представления, мысли, что исходят от меня к окружающим посредством слова или действия. Нас всех словно ракушки облепили мысли. Старые идеи, верования, помыслы, стремления; принципы, нравственные правила, амбиции, даже идеалы... Какова ноша, и как она приросла к нам! Как нелегко от нее избавиться после сорока лет отвердевания: вначале это были некие предположения, кружева работающей мысли, но на их основе сформировались непробиваемые, запечатанные наглухо «выводы», которые в состоянии поколебать лишь умственное потрясение. Даже Бог есть мысль, умозрение; а некоторые вообще считают, что за этим ничего более не стоит, кроме усилия ума, который, зародив в нас мысль о Боге вследствие жажды заполнить душевную пустоту, отправил затем эту мысль на небо, и с тех пор ей поклоняется. Буддист назвал бы все это пустой тратой времени, ибо Бог действителен, как его ни называй, но действителен лишь постольку, поскольку Он, или То, является изначальным умом и в вашем уме, и в моем, будучи все-умом, который есть «таковость», пустота и абсолют. Мы даже не можем посмеяться над всеми теми мыслями, что сами и плодим; люди умирают за свою отчизну, борются за свои права, чуть ли не молятся на государство и поклоняются Флагу или Престолу. На какие ужасные деяния люди только не способны во имя свободы, на какие только преступления не пойдут во имя мира! Сколь пленительным кажется самопожертвование в пекле войны, самоотречение в дни мира, во имя любви и долга или просто так. Но лишите значения все эти слова и выражения, и сколь пустым предстанет все оставшееся! Один пустой дворец, заброшенная рака, давнее поле боя...
Разве не наполнена наша жизнь воспоминаниями о том, что мы по глупости зовем «я»? Ведь все они уже мертвы, те вещи, что мы когда-то оживили, возвеличили и освятили силой своего воображения. Ведь эти представления, заросшие сорняками тропы мысли, мертвые идеалы и ошибочные, неистинные ценности, — все это — те самые преграды, которые встали между нами и дзэн. Потому-то на вопрос ученика: «Наставник, как мне освободить мой ум?» — тот ответил: «Кто удерживает твой ум на привязи?» Силками мысли мы связаны в мире противоположностей, а что касается ума, то мы знаем лишь сложную дилемму выбора между равно неистинными крайностями. Если, например, я хочу описать вам свой дом, я говорю, что он старый, построен из кирпича, рассчитан на две семьи, трехэтаж- 6-7177 ный и расположен в Лондоне. Прочитав это, вы понимаете, что речь идет не о новой, бетонной, отдельной одноэтажной даче с верандой в сельской местности. Любое описание вещей, видимых либо незримых, получается путем подбора отдельных слов, взятых из мириад пар противопоставлений. Посредством такого выбора наши мысли и действия управляются сами, и, ведя машину, мы двигаемся посередине между разделенными крайне тонкой чертой пространственно-временными крайностями. Мы без конца сравниваем: в отношении мыслей, какая из них вернее; в отношении чувств, какое нам приятно, а какое нет. Почти обо всем мы можем сказать, что это то, а не другое, поскольку одно и то же не может быть сразу белым и черным, положительным и отрицательным, новым и старым, истинным и ложным. Однако по мере развития ум становится способным принять возможность относительной истины, того, что вещь может являться и тем, и этим, и все дело в том, как на нее посмотреть, с той или иной точки зрения. Так мы приобретаем относительное восприятие и восприятие относительного. Мы все еще находимся во власти противопоставлений, и все еще не знаем; мы только знаем вообще, хотя и это уже большое достижение. По мере продвижения нашей мысли, возвышаясь в сферу интуитивного познания, мы смело пользуемся парадоксами для описания противопоставлений, между которыми невозможен выбор.
«Отдай свою жизнь, если хочешь жить» — это парадокс, а Сутра сердца вся построена на парадок- сах. Теперь мы видим, как противоположности присутствуют друг в друге; мужское и женское начала оказываются лишь относительно выделенными по отношению друг к другу, и не более того. Ни одно утверждение не является совершенно истинным, ибо его противоположность, по меньшей мере отчасти, тоже верна, и однажды может оказаться столь же истинной. Данная ступень [становления ума] необычайно важна, так как однажды мы должны научиться, пребывая в созерцании, удерживать ум в крайнем сосредоточении на цели, и при этом ум должен быть совершенно спокойным; научиться выказывать всю волю, зная, что само усилие препятствует нашему успеху; научиться видеть, что малейшее действие с нашей стороны имеет судьбоносное значение, даже если то, что мы делаем, кажется совершенным пустяком. Но парадокс мучителен для рассудка (интеллекта); он нелеп, неточен и бесполезен в сфере рассуждения. Что же тогда такое рассудок? Это механизм, пусть даже по своим возможностям чудесный механизм, но не более. В своей работе он двойствен, действует, с одной стороны, на конкретном уровне, а с другой — на уровне более высоком, отвлеченном. Но там и тут он так и остается механизмом. На низшем уровне он осуществляет разбор, различение, сравнение. Здесь он приобретает знание о вещах и идеях и может на их основе строить планы и претворять их в жизнь. Это сноровка ума, необходимая в быту, во всякого рода делах и в людском общении. Такое проявление ума всегда вторично; пишу для себя он черпает из ощущений, чувств и иных мыслей. Он ничего не создает помимо очередных представлений. Отвлеченное мышление занято отвлеченными идеями, обобщениями, идеалами; скорее сплавом (синтезом), нежели разбором (анализом), более связями, нежели различиями. Оно требует знания вещей вообще, взятых на более высоком уровне, но опять же, лишь вообще; оно не обладает знанием истинным. Разум должен быть подобен прожектору, точному орудию большой силы, полностью управляемому, освещающему выбранное по желанию поле восприятия, чтобы затем, также по желанию, его можно было отключить.
Любовь и неприязнь, надежда и страх неуместны в мышлении, будь то составление хозяйственных счетов или прорыв к высотам философии. Но вновь повторюсь, что и на низшем, и на высшем уровнях разум остается лишь орудием, пользующимся поставляемым для него материалом; он не может знать. Чему же тогда подвластно знание? Заглянем в наш ум. Он полон двойственности. Рассудок борется с чувствами, эмоциями и слепо противится льющемуся свету интуиции. Сознание запуталось между субъектом и объектом. Что на что взирает? Что это за субъект, взирающий на окружающие вещи, включая и свой собственный ум? Что это за объект, уже не пребывающий в уме? Много написано на этот счет языком метафизики, психологии и эпистемологии, иначе гносеологии, науки о познании. Мы же можем попытаться пойти дальше, помня, однако, что пока сознание не сольется со своим объектом, до тех пор будет существовать противоположность, и мы, тем самым, так и будем пребывать в сфере двойственности. Итак, нам становится ясно, что дзэн, поисками которого мы заняты, не отыскать посредством рассудка, тем паче в сфере мышления. Он обретается вне мира двойственности, как бы мы на него ни смотрели. Это праджня-парамита, запредельная мудрость. Но это и не единое, поскольку лежит вне конечного противопоставления множественное единое. Как бы высоко мы ни поднялись, пребывая в сфере крайностей, в итоге нам придется отбросить мышление и обратиться к чему-то иному. Говоря словами дзэн, взобравшись на верх стосаженной жерди, мы должны прыгнуть — совершить событийный, экзистенциональный прыжок — в пустоту, оставляя позади пораженных и раздосадованных ученых, философов и даже психологов. Ведь «боги» махаянского буддизма суть всего лишь умозрения. «Таковость», пустота и сознание-сокровищница толъко-ума оказываются умозрениями, не более, покуда не познаем их истинность, в отличие от знания их вообще, как некоей пищи для мышления. Но разум необходимо развивать и полнокровно использовать. На эволюционной лестнице невозможно перешагивать через ступени. Поэтому мы должны научиться мыслить до логического конца, глубоко проникать в мысли, на первый взгляд кажущиеся бессмыслицей, постигая по мере сил, доступных рассудку, то, что д-р Судзуки именует дзэнской логикой, согласно которой А есть А пото му, что А есть не-А, и прозревая, почему Бог сотворил Вселенную. Но, стараясь поймать бабочку дзэн в силки рассудка, мы должны знать, что подобная задача невыполнима. Но, как я некогда выразился, не клюнет она и на приманку парадокса, хотя некоторые таким образом пытаются поймать ее. Как же тогда мы познаём? Посредством интуиции, известной на Востоке как буддхи, той функции, которую Юнг представил на своей знаменитой схеме (дифференциации психологических типов) вкупе с ощущениями1, даже если бы у нас всех более было развито мышление (intellect) (мышление) или чувство (emotions). Заметьте, что эта интуиция в опыте оказывается прямой и непосредственной. Через нее мы непосредственно познаем подобно тому, как рука познает боль, схватившись за раскаленный предмет. Ощущения и интуиция познают; чувства и мышление потребляют пищу, поставляемую этими двумя началами. Подобное, возможно, объясняет, почему в занятиях дзэн необходимо делать упор на чувственный опыт. Когда мы можем в действительности видеть цветок, слышать шум дождя, осязать бархатистость розы и тем самым погружаться в их «таковость», мы напрямую познаем истину. Ведь интуицией обладаем мы все, но лишь немногие из нас способны пользоваться ею по своему соизволению. Ее необходимо развивать, что можно сделать, только пользуясь ею. Мы должны читать книги, пробуждающие интуицию, прислушиваться к ее гласу в созерцании, повиноваться ей при ее появлении. Она заключена во вдохновении художника и поэта, в прозрении вели кого ученого, мыслителя, музыканта, математика, государственного мужа или мистического подвижника. Внезапно великий ум «прозревает» то, чего прежде не видел, но вдруг узрел, оказавшись вне сферы мышления. Но к такому видению следует стремиться в приличествующем ему уделе, пробуждая его своими собственными усилиями. Только там обретается дзэн, и там нам следует искать его. Ведь назначение интуиции — прямой контакт с все-умом; значит, это орудие, посредством которого часть входит в соприкосновение с целым. Сатори предстает проблеском интуиции, достаточно глубоким и длительным, чтобы разрушить препоны мысли в уме человека и дать целому заполонить часть, относительному сколку «узреть» на какое-то вневременное мгновение абсолют. Но подобный уровень [бытия] невозможно описать. Снабжать ярлыками истину столь же нелепо, как надеяться украсить закат с помощью ярких эпитетов. Истина, возможно, усмехнется, но ей будет вовсе не смешно, а закат, — он есть, как бы мы его ни описывали.-Следовательно, мы должны подняться до уровня дзэн, а не пытаться описывать, либо как-то еще умалять его. Возможно, все эти бесконечные рассуждения и доказательства того, что дзэн находится вне пределов мышления, совершенно никчемны, но, как показывает переписка, завязавшаяся после выхода моей книги «Zen Comes West», рядовой читатель, хотя и признает на словах данное утверждение, на деле продолжает поиски дзэн в книгах, выступлениях и записанных речениях. Он не хочет признать, что дзэн покоится в его собственном уме, но на уровне, превышающем те высоты, которых уже достигла или когда-либо достигнет его мысль. Во всяком случае, рассмотрим подробнее ту сферу, где, по словам наставников, следует искать дзэн. Этот мир находится вне пределов разумения. Поэтому суждение о нем может быть и истинным, но оно бессмысленно (non-sense), [т. е. вне- чувственно, невоспринимаемо (у цин — кит.)], поскольку находится за пределами нашего обычного понимания и восприятия. Выражение «А есть А, поскольку А есть не-А» — не воспринимаемо нашими ощущениями, это сугубо дзэн. Поэтам знаком этот мир, и величайшие строки родом оттуда; дети живут там некоторое время. Мистики стяжают его, пытаясь затем описать, но они вынуждены прибегать к символике и сравнениям, к помощи поэзии. Юнг говорил о сверхъестественности религии, ноуменальной или сверхъестественной сфере ума, которая пренебрегает рассудочной деятельностью, ибо познает помимо ее. Ведь подобное осознание по своей сути находится вне узкой сферы логики и рассуждения. Праджня, мудрость, к коей мы стремимся, оказывается парамитой, «запредельной»; отсюда и название описанного раньше сверхъестественного свода текстов праджня-парамиты, запредельной премудрости. Ничто не в состоянии описать эту премудрость; «даже Будды лишь указуют путь». Однако нельзя жестко разграничить уровни сознания; все они суть ипостаси невидимого и безмерно сложного целого. Стоит познанию обратиться к синтезу, все различия начинают «стирать ся и затушевываться», как выразился английский поэт Руперт Брук (Rupert Brooke; 1887—1915) по поводу череды веков, в миг прозрения дзэн. Сфера сознания все более ширится, устанавливается новая гармония некогда казавшихся диссонирующими факторов. Алан Уотте говорит о «внутреннем состоянии, когда крайности ощущаются как взаимодополняющие, а не взаимоисключающие», и это новое ощущение способно бережно охватить собой противоречивую смесь мыслей и эмоций, смысла и бессмыслицы, истинного и явно неистинного, и даже извечных врагов, добра и зла. «Пусть ум нигде не задерживается». Таков идеал всяких занятий дзэн, обретаемый после разрыва с последней привязанностью к мысли, когда приходящие идеи уже не становятся путами. Достигнув этого уровня, вы измените свой взгляд на литературу о дзэн. Вы ограничитесь теми книгами, которые «будят» интуицию, и если они способны к этому, то совсем не важно, что они собой представляют. Некоторые из них перечислены в письме 39 из моей книги «Zen Comes West»; здесь же я просто хочу упомянуть несколько великих произведений дзэн: Сутра сердца, Голос Бессмертия, Дао дэ цзин, Бха-гавадгита и четыре Евангелия. Чуткий ученик быстро научится разбираться и в современных изданиях тех авторов, кто пишет или только рассуждает о дзэн. Среди первых выделяется д-р Судзуки, так как лишь он один из всех наставников дзэн в совершенстве владеет языком, чтобы выразить свое просветление. Между тем многие на Западе пережили свой собственный опыт, большой или малый, так что ученикам для развития интуиции весьма полезно поупражняться в определении того, где описание подобного опыта оказывается простой записью события, случившегося на психическом уровне, а где запечатлен подлинный проблеск дзэн. Также учащийся начнет отличать голос дзэн от пустых суждений, поскольку последние бессмысленны. Парадокс становится средством самовыражения, в некоторых случаях единственным, и появляется новое чувство терпимости, которое рождает видение вещей в их цельности, такими, каковы они были до того, как раскололись надвое. Если обе стороны монеты можно увидеть как бы сразу, как две ипостаси целого, то становится легче терпеть те взгляды, что страдают односторонностью. Крайности одна за другой разрешаются, наш ум постепенно освобождается от противопоставлений, от Я и не-я, либо предопределения и свободы воли, приходя к отказу от конечного противопоставления положительного/отрицательного, субъекта/объекта и наконец к логике дзэн, которая проясняется, когда мы видим, «почему Бог сотворил Вселенную». Теперь наступает пробуждение нового сознания дзэн, готовность оставить утомительные попытки снять двойственности через представление, которое объединяло бы их. Такое невозможно, поскольку любое представление, даже единящее, все еще имеет свою противоположность, и значит, неполно. Как замечает Юнг, никакое затруднение не снималось на своем собственном уровне; вне такого представления оказывается третий [разрешающий коллизию] фактор. Даже сам поиск дзэн неразумен, поскольку я ищу дзэн — опять получается двоица, Я и дзэн! Отсюда единственно применимое выражение — не- двойствен-ность (не один, не два). Как я уже говорил в «Zen Comes West»: «нет ни одного, ни двух, ни обоих и ни того, ни другого. Вам не ухватить этого. Даже не пытайтесь. Ведь пока часть зрит целое, нет никакого дзэн, так как по- прежнему остаются две вещи — часть и целое. Осознание, постижение дзэн — это расширение сознания за пределы знания всякого рода и за пределы любого действия. Оно должно содержать бессознательное в самом себе. Это не мой вымысел, ведь подобное говорят Юнг и Судзуки, пусть по-разному, но независимо друг от друга. Одно лишь истинное Я, как дитя, должно вырасти и стать Вселенной». Ведь это дитя уже просветлено, но в отличие от нас, пишущих и читающих эти строки, ему сие ведомо. Но как помочь познать сие? Данная задача возлагается на наставника дзэн, для разъяснения чего и писалась настоящая глава. Зачем наставник дзэн говорит загадками и парадоксами, говорит бессмыслицу, совершает нелепые выходки и даже прибегает к насилию над пожаловавшим к нему учеником? Не ради похвальбы, и не из лени что-то растолковывать. Он не в состоянии растолковать, что же такое дзэн, и вынуждает ученика ради его же блага так напрячь свой ум, чтобы там произошла вспышка сатори, пришло Знание помимо всякого мышления, состояние покоя — вовне и вместе с тем внутри противопоставлений и двойственности. Примечание переводчика 'Согласно Юнгу («Psychologische Typen, oder Psichologie der Individuation») «Психологические типы, или Психология индивидуальности» (1921) на уровне сознания существует четыре типа умственных операций (у Фрейда учение о так называемых психических инстанциях), представленных в каждом человеке в разной степени. Из них два типа имеют рациональный характер: мышление и чувствование; два других иррациональны — это ощущения и интуиция.
<< | >>
Источник: Хамфриз К.. Дзэн-буддиз. — Пер. с англ. А. Гарькавого. — М.: ФАИР-ПРЕСС. — 320 с. — (Грандиозный мир).. 2002

Еще по теме Глава 8 ВНЕ МЫШЛЕНИЯ:

  1. Глава 3. Развитие мышления
  2. Глава 5 ПСИХИЧЕСКИЕ ПРОЦЕССЫ МЫШЛЕНИЯ, ВООБРАЖЕНИЯ И РЕЧИ
  3. Глава 1 ПРИРОДА ЭКОНОМИЧЕСКОГО МЫШЛЕНИЯ
  4. Глава 16 ОТЧЕТЫ ПЕРЕД ОБЩЕСТВЕННОСТЬЮ. ОГРАНИЧЕННОСТЬ МЫШЛЕНИЯ
  5. Миссия «вне игры» или первый ответ Парижа
  6. Интеграционные объединении внутри и вне СНГ
  7. Авария «вне зоны действия ПДД»
  8. Матфей Кантакузин (ок. 1325 - 1383, имп. в 1353 - 1357, с 1354 — вне Константинополя)
  9. 245. ОБ УКАЗАХ, ИЗДАННЫХ ВО ФЛОРЕНЦИИ ПРОТИВ ЖЕНСКИХ НАРЯДОВ, И О ВОЗВРАЩЕНИИ ОБЪЯВЛЕННЫХ ВНЕ ЗАКОНА
  10. Методы развития компетенций вне работы и методы обучения, основанные на практике
  11. § 36. Res in patrimonio («вещи в имуществе») и extra patrimonium («вне имущества»). Resquarum commercium поп est (вещи, изъятые из оборота)
  12. Мышление